Шрифт:
Ведь события эти грандиозны по масштабу и неслыханно ограничены во времени. Поистине, сверхъестественные взлеты!
И, что самое поразительное, Шаляпина на все хватало. На частые спектакли, завершающиеся громовыми овациями, подношениями и адресами; на концерты, требующие совсем иной творческой сосредоточенности (один на один с публикой); на разучивание нового репертуара, идущее безостановочно; на выезды в Петербург, где все повторяется, но публика-то здесь все же иная; на гастроли в России и за границей, где все совсем другое; на общение с друзьями — с Горьким и его окружением в Нижнем Новгороде, в Крыму или в Москве, со Стасовым и его друзьями в Петербурге, с писателями в Москве; на обильные и частые застолья; на семью, чуть ли не с каждым годом увеличивающуюся в численности… И, наконец, на огромные деньги, которые привалили бывшему мальчику из Суконной слободы. Откуда столько сил? Богатырская природа была у этого волжанина. Все вместить, хоть и молодые это были годы!
Любопытны его отношения с Владимиром Васильевичем Стасовым. Они начались в 1898 году и далее развивались безостановочно до самой смерти Стасова в 1906 году. Если оба друга оказывались в одном городе, они всегда встречались. Оба друга! Когда состоялось их знакомство, Стасову было 74 года, а Шаляпину 25.
В январе 1900 года Стасов приезжает в Москву, чтобы повидаться с Львом Толстым. И, конечно, находит время, чтобы побывать у Шаляпина и познакомиться с Иолой Игнатьевной, о которой в одном из писем говорит, как о «красивой итальянке». Летом 1901 года Шаляпин гастролирует в Петербурге, выступая в Павловском курзале. И на сей раз он все свободное время проводит со Стасовым, который в нем души не чает. Как всегда, Стасов летом живет под городом, в Парголове, в деревне Старожиловке, на даче, которую снимает без малого полсотни лет.
И вот телеграмма — Шаляпин и Глазунов приедут на дачу. По обычаю, когда ждут желанных гостей, у ворот на специально оборудованной мачте поднимается флаг с изображением мифологической Сирены. Радостная встреча. Чаепитие, причем Стасовы пьют чай, а Глазунов и Шаляпин — специально приготовленный для них крюшон из «смеси мозельвейна, мараскина, бенедиктина с клубникой и земляникой». А затем пение!
«И пошла музыка, — писал Стасов невестке П. С. Стасовой, — да ведь какая чудная! Великолепно! До 3-го часа ночи. И только тогда пошли великие прощания, уже начинало светло становиться, но так тихо и хорошо было на воздухе, что мы вышли провожать их со свечами и усадили их в колясочку Глазуновых (парой) и кричали им вслед „Ура!“, пока они не загнули за угол».
Что же за музыка пошла? Шаляпин под аккомпанемент Глазунова исполнил все, что намечено было пропеть в Павловске.
Тем же летом Шаляпин гастролировал в одной из частных антреприз. В первый же свободный вечер, снова с Глазуновым, они поспешили в Парголово, где у ворот их встречал большой щит, на котором славянской вязью было написано «Здравствуйте, Федор Большой!»
И снова музыка: Даргомыжский, Глинка, Мусоргский, Шуберт Шуман. До глубокой ночи.
Когда Шаляпин выступает в Мариинском театре, Стасов не пропускает ни одного спектакля с его участием, собирает у себя гостей: Глазунова, Римского-Корсакова, Лядова, Кюи, братьев Ф. и С. Блуменфельдов. В январе 1902 года Стасов пишет племяннице В. Д. Комаровой: «Около 17-го приезжает Шаляпин, и мне надо не только не пропустить ни одного его представления, но, быть может, даже и писать про него и сделать ему у нас дома изрядную какую-нибудь овацию,вроде как летом, а то, пожалуй, и покрупнее». Так каждый раз.
Узнав, что Шаляпин должен готовить партию Сальери в опере Римского-Корсакова «Моцарт и Сальери», Стасов раскрывает ему замысел произведения, рассказывает ему, что оно продолжает традиции «Каменного гостя» Даргомыжского (оперы, которую Стасов считал вершиной русской оперной культуры наравне с «Русланом и Людмилой», «Борисом Годуновым» и «Хованщиной»), объясняет молодому певцу, в чем философская суть произведения. Шаляпин уходит от Стасова исполненный огромных впечатлений. Впервые до конца он вдумывается в то, что с первых дней представлялось ему не вполне осознанным: он начинает понимать идейный смысл объединения русских композиторов, которое принято именовать «Могучей кучкой».
Если и до встречи со Стасовым Шаляпину были внутренне близки музыкальные образы Мусоргского, Бородина и Римского-Корсакова, то теперь он, как никогда доселе, проникается пониманием, что на его долю выпало стать певцом «Могучей кучки».
Однажды поверив в талант Шаляпина, Стасов уже не мог выпустить его из поля зрения. Не случайно он как-то говорил, что открыл Шаляпина так же, как в свое время только что начинавшего Антокольского. Умение распознать дарование в молодом художнике было великим даром Стасова. «Таланты такое дело, — писал он П. С. Стасовой, — что их надо тотчас же ловить на лету и не пропускать мимо. Слишком важная уже эта особстатья!»
Роль, которую сыграл Стасов в открытии Шаляпина для Петербурга, безгранично велика. Его знаменитая статья «Радость безмерная», написанная сразу же после знакомства критика с творчеством молодого артиста, произвела сильнейшее впечатление и, если так можно выразиться, открыла Шаляпину двери в столицу. Это происходило в 1898 году, когда Шаляпин был известен еще только москвичам.
«Как Сабинин в опере Глинки, — писал Стасов, — восклицаю: „Радость безмерная!“. Великое счастье на нас с неба упало! Новый великий талант народился… В глубине и великости нового создателя и нового художника сомневаться нельзя. Впечатление слишком потрясающее, слишком равно и неизбежно оно на всех действует».
И когда нововременский рецензент М. Иванов, бездарный композитор, ретроград в критике, иронически возражал Стасову на страницах этой реакционной газеты, Стасов вступил в полемику, которая приковала к себе внимание всех, кому были дороги пути развития оперного театра. Остро написанные статьи Стасова «Уморительный критикан», «Куриная слепота» принадлежат к числу наиболее значительных высказываний той поры не только о Шаляпине, по и о судьбах русского оперного искусства.
Это было тем важнее, что статьи авторитетного в высоких кругах «Нового времени» представляли большую опасность для певца. Недаром он писал в 1899 году после вторых гастролей Мамонтовского театра в Петербурге московскому музыкальному деятелю А. М. Керзину: «Ужасно боюсь лютуюпетербургскую прессу, особенно „Новое время“. Я глубоко уверен, что они меня не пощадят…»