Вайдилёнис молча смотрел на мои ботинки, и я ощутил смесь стыда и раздражения.

— Убери свои стихи. На время. Пока не вымою и не проветрю ноги, — продолжал я, сосредоточившись на веревочках, заменявших мне шнурки.

— Сочувствую тебе, — налегая на согласные, проговорил Вайдилёнис.

— А я тебе.

Вайдилёнис сделал вид, что не расслышал.

— Пару лет назад мы с тобой крепко схватились. Ты свое мнение подкреплял парадоксами, такая у тебя была мотивация, и вроде ты победил. У тебя не котировались мораль, идеализм, добрый Бог. Ты поклонялся только литературе. Собственным вывертам, осмелюсь уточнить сегодня. Да, я помню о твоей болезни. Ну и сколько стихотворений ты написал в ссылке?

— После того как бежал, ни одного, — уточнил я.

Я развязал наконец веревочки и снял ботинки, удрученно взирал на свои грязные пальцы, торчавшие из той рвани, которую вряд ли можно назвать носками.

— А сколько ты написал статей и рецензий?

— Много.

— Умывальник в конце коридора, — немного погодя прибавил Вайдилёнис. — Вернешься — перекусим.

Я долго мылся. Хотя и не выношу сильной струи. Водяная струя ласкала мою кожу, доводя меня до бешенства, это напоминало прикосновения опротивевшей до смерти женщины, которые, вопреки всему, будили половое чувство.

Когда я вернулся в комнату, Вайдилёнис уже разложил на табуретке консервы, хлеб, выставил бутылку самогона.

— И где же ты скитался? После войны жил на частной квартире, да? Редакторы мне говорили.

— Мне повезло. Три месяца копал окопы в Восточной Пруссии. Потом был на границе с Чехословакией. Бежал. Единственную бомбежку пережил в Веймаре. Затем поселился в деревне. Там меня опекала одна немка. Спал с ней. Я удобрял ее огород навозом, а наша семья его производила. Наконец она меня прогнала.

— За что?

— Слишком много пил.

— Попытаешься попасть в Америку?

— Попытаюсь.

Вайдилёнис следил за моими дрожащими руками и губами, пока я вливал в себя стакан самогона.

— У тебя дрожат руки.

— Но я еще не умер. Как ты, например.

— Поясни, — проговорил он спокойно.

— В одном лагере собрались юноши, — сказал я, жадно поглощая говяжьи консервы. — Они писали стихи. Читали Элиота, По и других знаменитостей. Познакомились с Хайдеггером, Ясперсом, Сартром. Им нравилась современная живопись.

— Бездарные эпигоны Запада, — вставил Вайдилёнис.

— Они верили в поэзию. В их стихах я нашел любовь к своему краю. Детскую свою любовь. Любовь к сломанным игрушкам. И еще вопрос «почему». Желание выстоять. Кстати, в другом лагере живет один твой коллега. Он «классически» рифмует, как и ты. Старик Гомер довольно потирает руки… Старушки мойры почтительно наблюдают за ним. А ты мойрам неинтересен.

— Конкретизируй.

— Твоя судьба уже соткана. Ты выкрикиваешь громкие слова о прошлом и восторженные слова о будущем. Ты моралист или прикидываешься таковым. Поэтому лжешь.

— На тебя уже подействовал алкоголь, — холодно проговорил Вайдилёнис тихим голосом, сделав несколько глотков самогона. — Давай ешь, — добавил он.

Потом поднялся, засунул руки в карманы. Он стоял, а я смотрел на пуговицы его пиджака. «Фанатики и их последователи напрягают не только мышцы, но и душу», — подумал я.

— А сам кто будешь? — поинтересовался он у меня.

— Я выжидаю, — ответил я, подчищая остатки консервов.

— Мне известно о твоих переживаниях. Повторяю, сочувствую тебе. Но результаты плачевны. Ты больше не сможешь писать. А в бессилии исходят злобой от зависти. Хотя ты и порядочный человек. Не пишешь того, чего не можешь. Уважаю тебя за это.

Я старался из последних сил, чтобы у меня не дрожали руки. Положил мясо на ломоть хлеба и теперь медленно подносил кусок ко рту, допивал самогон я тоже медленно и потом держал возле лица пустой стакан.

— Можно взглянуть на твои новые стихи?

— Можешь. Читай и, если так уж тебе хочется, презирай меня. Но не слишком. Меня печатают, читают, декламируют. Обо мне говорят. Я поддерживаю в себе надежду, хочу жить. Это надежда всей нации.

И Вайдилёнис протянул мне исписанные листы. Я читал, а в висках пульсировала кровь. Вайдилёнис по-прежнему стоял, засунув руки в карманы.

Когда я кончил читать, положил листы на зеленое одеяло.

— Вот типичная импотенция. В четырех стихотворениях — трижды повторяется слово «Литва». Главная идея: расовое превосходство литовцев. С технической стороны все чисто. Мог бы рекламировать обувной крем. Образы не утомляют. Само собой разумеется, в лесу воздух чище. А кто вдохновлял Витаутаса Великого на зеленом поле? Уж не ты ли в своих зеленых штанах?

— Правильный мой диагноз, — тихо проговорил Вайдилёнис, качая головой.