Шрифт:
– Как окно открывалось, не видал – слышал. Шел, знаете, о своем думал, не приглядывался. А как стукнула рама – глянул: мать честная, на меня прямиком ломит! Это, значит, черный-то…
– И он вас сразу заметил?
– Надо полагать, нет. Со свету сразу не заметишь.
– А, так, значит, у Мязина в комнате горел свет? Какой свет?
– Ну, обыкновенный, электрический. У Афанасия Трифоныча всегда яркая лампочка горела.
– Хорошо. Теперь дальше. Вы показали на первом допросе, что, когда человек удалился, вы подошли к окну, попробовали раму, а она оказалась запертой изнутри. Кто же, по-вашему, ее закрыл?
– Не могу знать. Я просто подошел, а пробовать не пробовал.
– Что вы путаете, Келелейкин! – вспылил Баранников, выхватывая из папки протокол. – Вот они, ваши показания! Так… «Возле дома Мязина…» М-м… «Скрылся в темноте…» Ага, вот! «После чего я подошел и попробовал раму»… Попробовал. Черным по белому.
– Разве я тогда так выразился? Хотел попробовать, подергать, это да. Вот так, Помнится, вроде бы я говорил… Но потом не решился – а ну как там еще какой: тюкнет – и будьте любезны!
– Ну, хорошо, значит – подошли… – Костя нетерпеливо ерзал на стуле, пока Баранников уличал Келелейкина. – Побоялись стучать в окно. Допустим. Но раз вы оказались свидетелем такого факта: ночь, стукнула рама, кто-то подозрительный отходит от дома, – почему не подняли тревоги? Почему не дали знать соседям?
Келелейкин, затрудняясь объяснить, смущенно развел руками.
– Я постоял с минуту под окном, послушал. Вижу – свет горит, занавесочки задернуты, в доме полная тишина…
Баранников дернулся, хотел, видимо, задать какой-то вопрос еще, но Костя движением руки остановил его.
– А вот если б вам довелось встретиться с тем человеком – могли бы вы его опознать?
– Думаю, что мог бы…
– Отлично! В таком случае, – круто обернулся Костя к Баранникову, – пиши постановление…
– Какое постановление? – опешил Виктор.
– Ну, какое! О задержании Авалиани.
– Кого? Кого? А-ва-ли…?
– А-ва-ли-а-ни. Вот. – Костя подвинул Баранникову листок бланка. – Давай. По буквам: Алексей, Василий, Алексей, Лидия, Иван, Алексей, Николай, Иван…. А-ва-ли-а-ни. Так. Правильно. Имя – Арчил. Отчество – Георгиевич.
– Но кто это?
– Фу, боже мой, – кто-кто! Икс!
Пожимая плечами, Баранников послушно писал.
– Можно? – просовывая голову в дверь, пропела какая-то рослая, пожилая, но еще довольно красивая женщина с несколько, правда, туповатым и сонным лицом. – К кому мне тут? Я по телеграмме… Мухаметжанова. Лизавета Петровна…
– Очень кстати! – обрадовался Костя. – Вот все вместе и пойдем.
– Но куда? Куда? – совсем сбитый с толку, спросил Баранников.
– Да тут… в одно место… – неопределенно махнул рукой Костя. – Между прочим, можешь поставить на своей карточке под Иксом: Мухаметжанов. Яков. Ибрагимович.
А через каких-нибудь полчаса в комнату дежурного по райотделу вошли двое: седоватый сухонький гражданин в габардиновом, военного покроя плаще и брезентовых, пыльного цвета сапожках и немолодая, но явно молодящаяся женщина с густо напудренным широким лицом.
Старичок предъявил дежурному какой-то документ и спросил, где можно найти товарища Поперечного или Баранникова.
– В цирк пошли, товарищ капитан, – вежливо козырнув, отрапортовал дежурный.
– Что-о? – не понял старичок. – Куда?
– В цирк! – гаркнул дежурный, справедливо полагая, что незнакомый пожилой капитан маленько туговат на ухо.
Един во многих лицах
В заключении врача говорилось, что смерть гражданина Авалиани А. Г. наступила в результате перелома шейного отдела позвоночника и одновременного кровоизлияния в мозг.
Примостившись за каким-то пестро размалеванным ящиком из реквизита фрау Коплих, лейтенант Мрыхин писал протокол о происшествии. Перед ним лежал раскрытый на первой странице, видавший виды, потрепанный паспорт, и всякий раз, когда требовалось упомянуть фамилию потерпевшего, лейтенант заглядывал в паспорт, ибо имя и фамилия были необычны, трудны для запоминания.
Тот же, кто еще вчера назывался этим редкостным и звучным именем, лежал бездыханный на таких же составленных рядом, пестрых ящиках и равнодушно глядел из-под неплотно прикрытых синеватых век мутными белками уже ничего не видящих глаз.
Размахивая коротенькими ручками, то и дело вспыхивая золотыми коронками зубов, суетился директор, что-то объясняя, выговаривая фрау Коплих. Ее помощник, униформисты, актеры, рабочие толклись в довольно узком проходе у клеток. Черная пантера, львица, гиена, волки и тощие, облезлые лисы беспокойно метались в своих неубранных, тесных жилищах… Острый, удушливый звериный запах стоял так крепко, так непробиваемо, что лейтенанту, не привычному к цирковым задворкам, приходилось частенько вынимать из кармана носовой платок и прижимать его к носу.