— Мать, — сказал он, — а вот если б тебе сатана пообещал счастья и молодости лет на пятьдесят, ты б душу продала?

«Очухался, золотко», — подумала мать и уже хотела ответить чем-то едким, но подняла голову и сердце ее захолонуло: на нее исстрадавшимися серыми глазами, словно желая допытаться до единственной, необходимой ему истины, смотрел ее молодой Семен.

— Продала бы? — настойчиво повторил он.

— Не сомневаясь ни минуты, — твердо сказала она.

— Нет, постой… Ты подумай: там же котлы кипят, в смоле варятся, на сковородках жарятся. Больно же!

— Ну и что, там все жарятся! — серьезно возразила мать. — Посмотришь на всех — и тебе легче становится. Не то что в жизни.

Он вдруг ушел в коридор, слышно было, как открывается встроенный шкаф, как Илья что-то ищет, переставляет на полках банки.

— У нас выпить ничего нет? — негромко спросил он из коридора. — Наливки какой-нибудь? — и опять появился в кухне, неприкаянный, с бестолковыми руками. — Вишневой какой-нибудь, или что там бабаня делает? Давай выпьем, мам…

— Ну? — не шелохнувшись, словно не слыша его слов, спросила мать, выжидающе-напряженно глядя на сына.

— Привет тебе от Наташи.

— Так… — жестко, как следователь на допросе, проговорила она.

— Вот и все…

Они замолчали. Мать смотрела на Илью, внимательно и жадно, словно это был не он сам, а какой-то посторонний человек, принесший ей весть о нем, о давно пропавшем, сгинувшем много лет назад и вдруг давшем знать о себе сыне.

— Ты влюбился, — неожиданно сказала она. — Наконец-то ты влюбился, олух.

В столовой усердно стрекотал маленький будильничек.

— Дело не в этом, — тихо ответил сын. Он хотел еще что-то сказать, но махнул рукой и вышел.

На рассвете он наконец вздремнул и спал часа полтора тревожно и тоскливо. Снилось, что бегает он, маленький и плачущий, в красной курточке, по чужим подъездам, сырым и холодным, ищет мать, а она вроде бы и мать и одновременно Наташа. И нет ее нигде, потерялся Илья, потерялся, маленький. Курточка красная намокла, зябко, есть хочется, да и сочинение надо успеть написать, как-никак, десятый класс, выпускной…

В семь часов длинно и тошно зазвонил будильник. Илья вскочил, не понимая, что происходит, бросился к телефону, схватил трубку и, крикнув в нее нервно: «Наташа?!» — стоял так, несколько секунд, покачиваясь. Будильник все звонил. Бабаня всегда накручивала его до предела, потому что все трое они поднимались тяжело. Илья побрел на кухню, постоял там у окна, тупо глядя во двор, потом отломил от буханки кусок хлеба и, вяло жуя, стал одеваться в коридоре. Он уже не пытался разобраться в себе, ему казалось, что во всем он разобрался, пока бегал в красной курточке по чужим холодным подъездам. Отвращение к себе, взвинченное за ночь до состояния осточертелой тоски, тихо подрагивало где-то в горле.

— Илюша, — осторожно позвала из комнаты бабаня, которая с пяти утра уже шепталась о чем-то с Валей, — ты бы поел, сынка…

Илья молча завязывал шнурки на туфлях. В коридоре было темно, но он не включал света из странной мутной злобы к себе.

— И чего ты так рано всполохнулся? — опять робко подала голос бабаня.

— Ничего, бабань, я не сдохну, — ласково и зловеще проговорил из коридора внук. — Не сдохну я, бабаня, к сожалению.

Уже выходя на лестничную клетку, Илья услышал, как мать сказала бабке раздраженно:

— Я же просила не приставать!

В редакцию он пришел раньше всех, чего прежде не бывало. Походил по комнате, в которой стояли четыре стола — его у стены, уютный, с черной настольной лампой.

Ощущение вздрагивающей в горле тоски не проходило, хотелось громко выть, как выла бабаня на похоронах своей сестры, бабнюры, хотелось, наконец, разбить что-то, ну, хотя бы схватить настольную лампу за лебединую шею и швырнуть в окно. Новая вчерашняя Наташа в нем не потускнела, а наоборот, разгоралась все ярче и больней. За ее статной спиной архангеловыми крылами вздымались листы ватмана с чертежами особой важности. Подобно рафаэлевой мадонне, на руках она несла защищенную кандидатскую, а где-то внизу, на пышных ватных облаках, бегали двое пацанов — один маленький и смутный, другой постарше, лет восьми, в красной курточке.

Илья не заметил, как задремал, сидя за столом, свесив голову на руки. Разбудила его невинное дитя практиканточка Леночка, которая не заходила обычно в двери, а брала их штурмом, начиная разбег со двора.

— Илю-у-ушка!! — закричало невинное дитя, влетев в комнату, и наткнувшись на спящего Илью. — Ты что, ночевал здесь?! Ты что, заболел? Ты что — пьяный?!

Илья вздрогнул, отодрал от стола пудовую голову и бессмысленно уставился на Леночку, пытаясь понять, где он, откуда здесь взялся и кто это кричит перед ним, округлив в ужасе веселые нарисованные глазенки. И вдруг все вспомнил — вчерашний день, и бессонную ночь, и Наташу с мальчиком; тихо вздрагивающая в горле тоска тяжелой волной ударила ему в грудь, и он сухо и напряженно сказал, глядя мимо практиканточки:

— Послушайте, Лена, а ведь я, между прочим, на пятнадцать лет старше вас. Извольте говорить мне «вы», нравится вам это или не нравится, — и, не глядя на остолбеневшую Леночку, вышел из комнаты, потирая ладонями помятое лицо. Сегодня он казался себе очень постаревшим, а проходя мимо облупленного трюмо в вестибюле, подумал: «У меня лицо… поношенное… Сильно поношенное…»

Он не знал, куда деть себя до конца дня, а потом, куда деть себя до утра, и опять до конца дня, и до конца жизни.

Он перешел через дорогу и, зайдя в кафе-забегаловку, заказал две рюмки коньяка, но пить раздумал и вышел.