Эту задумчивость и странную печаль на его лице видел каждый, кто заходил в ателье. А заходили не только за пылесосами, или детскими колясками, или фотоаппаратами — заходили просто посидеть, послушать пластинки, порасспросить о встречах его со знаменитыми артистами. Однажды к Дамиру пришел старый чемоданщик Фасхи. Это был гордый, знающий себе цену человек, мастер. Теперь дела у него шли из рук вон плохо, фанерных чемоданов никто не брал, а ведь он всю жизнь их делал… И вот он пришел к Дамиру, как если бы тот был мулла или просто очень уважаемый старый человек. Уж неизвестно, о чем они говорили, но доподлинно то, что чемоданщик Фасхи получил в подарок карточку Жана Марэ с надписью самого артиста, уникальный экземпляр. И чемоданщик Фасхи ушел ужасно довольный, ужасно гордый.

Когда ему особенно досаждали, он смотрел на своих гостей мучительно и ласково, наконец доставал из картонной коробочки фестивальные значки и дарил гостям. Но если и потом не уходили они, Дамир хмурился и принимался чинить фотоаппарат.

Только мальчишки не надоедали ему никогда. Он по-прежнему давал им фотоаппараты и, если их возвращали испорченными, он кропотливо починял, чтобы, починив, опять отдать мальчишкам. Подолгу просиживал он с ребятами, рассказывая о кино, мечтая о необыкновенном будущем для каждого из мальчишек.

Но что-то как бы оторвалось от него, порхнуло над его мечтательной головой и исчезло. Что-то он сразу простил горожанам и что-то простил себе. И после увлекательных, одушевленных мечтаний с мальчишками он оставался один с мучительным выражением на лице… Он как будто что-то вспоминал и не мог вспомнить.

Так шли дни, месяцы, годы. Однажды только вокруг имени Дамира как бы вспыхнуло сияние и скоро же погасло, оставив странное прибавление к его имени. Корреспондент областной газеты заезжал в городок и побывал в ателье. Потом горожане читали очерк о своем любимце — «Досье интересных встреч». И с тех пор директора ателье стали звать Досье Дамир.

Тихий сельский вечер льется в переулки и улочки городка, купает в себе листву сирени и акаций, обожженных зноем дня. Горожане выходят погулять.

Вот мужчина, худой, в широкополой соломенной шляпе, в шелковой сорочке с длинными рукавами, поддернутыми резинками. И от того, что резинки стискивают руки, одна кажется особенно худой, безмускулистой и висит плетью. В мужчине нелегко признать бывшего карманника Робу, теперь это Роберт Асанович, киномеханик «Марса».

А вот шуршит старая легковушка, и в окошке можно увидеть этакого грузинского витязя: смоляные коротко стриженные волосы, тонкие усы, и щегольская бородка, и осанка — дай бог каждому такую осанку! — это Мишка-цыган, по слухам, старейшина своих сородичей. На ветровом стекле автомобиля приклеен снимок — возможно, подарок Досье Дамира.

И вот однажды, когда Мишка-цыган лениво направил свой автомобиль на левую сторону улицы, чтобы, не объезжая, притормозить возле ателье, — тут вдруг пришлось ему резко остановиться. Прямо перед радиатором стоял щуплый, с узким горделивым лицом парнишка и щурил на него глаза.

— Эй! — удивился Мишка-цыган и слегка высунулся из кабины. — Чего под колеса лезешь? Уходи-ка с дороги!..

— Нечего мне уходить, — ответил парнишка. — Это вы, наверно, забыли правила уличного движения. Я-то как раз правильно иду, а вам придется назад сдать.

Мишка-цыган легонько двинул автомобиль — парнишка только губы прикусил, когда радиатор уперся в его ноги.

— Сдайте лучше назад, — крикнул он, морщась, но с каким-то ликованием на лице. — Если вы не знаете правил, то поучитесь!

И он так и не отступил. Пришлось Мишке-цыгану, ругаясь и смеясь, дать положенного круга и остановиться возле ателье. Он и не оглянулся на парнишку, но качал головой и сердито что-то бормотал, направляясь к крыльцу двухэтажного каменного здания с барельефными узорами на фронтоне.

Уже стемнел вечер, на улице глуше становились звуки, а на втором этаже, в просторной комнате у Досье Дамира, никто и не думал расходиться. Тихо играла музыка, светила с потолка рыжая лампочка, а на дальнем конце стола, где сидел Дамир, горела еще лампа под абажуром, делая лицо Дамира мягким, таинственным и печальным. По бокам стола расположились чемоданщик Фасхи, Реформатский, ребята-шоферы, учитель-пенсионер и еще несколько горожан. У каждого на груди фестивальный значок — они были как члены какого-то загадочного ордена.

Приглушенным голосом Дамир говорил:

— …Мишеля Симона в Москве одели в форму московского таксиста, посадили в «Волгу» и сфотографировали. Незабвенный господин такси!..

Он замолчал, и кто-то мечтательно вздохнул, кто-то потянулся за папиросой, что-то приговаривая и посмеиваясь удовлетворенным крутым смешком. И вдруг этот паренек — никто и не видел, как он вошел и занял место не где-нибудь с краю, а почти рядом с Дамиром, — щуплый, с худым горделивым лицом, покуривает и то ли спорит с кем-то, то ли сам с собой разговаривает: