Из темноты к Анфисе Ивановне бежали три мальчика.

— Ну, тетя Фиса, — еще издали кричал Миша, — Митька барином поехал! На третьей полке, один!..

Володя дернул его за рукав, очевидно считая, что кричать сейчас неприлично; тихо и, как ему казалось, солидно произнес:

— Теперь, тетя Фиса, пойдем домой. А насчет Мити не расстраивайтесь. Птенцы — и те из гнезда улетают.

Рязанский мастер мог быть доволен: его слова падали на благодарную почву.

Поезд пришел в Москву утром, на Павелецкий вокзал.

Забравшись вечером на третью полку, Митя поставил в головах сундучок, корзину, рюкзак и решил подумать обо всем, что ему предстоит. Но, только решив начать обдумыванье и устроившись для этого поудобнее, он сразу же заснул.

Разбудил его стук в перегородку: очевидно, козы требовали воды.

Митя хотел повернуться на другой бок, но кто-то потряс его за ногу и сказал:

— Эй, парень! Вставай! Москва.

Митя метнулся к окошку, думая увидеть Москву такою, какою он представлял ее по кино и открыткам. Поезд, погромыхивая, переползал с пути на путь, тащился вдоль редких кирпичных зданий.

Пассажиры готовились к выходу.

Больше всего на свете Мите хотелось сейчас освободиться от своего багажа. Ему казалось, что, как только он развяжется с багажом, всё пойдет как по маслу. Камеру хранения он нашел легко: туда стремилась толпа пассажиров.

Потный дядька в синем халате на голом теле подхватил Митины вещи с прилавка и понес их куда-то в глубину кладовой.

Вернувшись и записывая что-то на бумажке он спросил:

— Страховка?

Митя молчал.

Женщина, стоявшая позади, наклонилась к нему:

— Сколько стоят твои вещи?

— Я их не продаю, — быстро ответил Митя.

— Да нет же, — засмеялась женщина, — ты должен только назвать сумму, в которую оцениваешь свой багаж.

— Сто рублей.

Дядька сунул ему квитанцию. Митя был свободен.

Только теперь он вспомнил, что ведь его тетя должна была быть на вокзале, а он так и не задержался у своего вагона, как условился с матерью, чтобы тетка, не видавшая его двенадцать лет, могла подойти и спросить: «Ты Митя Власов?»

Он попытался снова попасть на перрон, но не помнил, на какую платформу пришел его поезд. Провозившись с полчаса на вокзале, Митя решил ехать к тетке домой.

Всё время ощупывая на груди деньги и документы, он вышел на площадь. Он еще в Лебедяни так подготавливал себя к первой встрече с Москвой, что в общем сейчас не растерялся.

Да, конечно, город побольше Лебедяни. Шумно. Много автомобилей. Ну и что ж? Он не маленький. А то, что он не знает, в какую сторону итти, так москвич в Лебедяни тоже б растерялся. Попробуй, например, найди у нас Задонскую сторону, когда у Дона две стороны и не знаешь, какая Задонская, а какая просто так.

Вот он сейчас спросит у кого-нибудь, где здесь у них в Москве Спиридоньевский переулок, — и всё. Подумаешь!

Если б кто-нибудь из прохожих москвичей знал, что именно такие смелые мысли мелькали в голове мальчика, поящего у вокзала, они б, вероятно, очень удивились. Митя застыл посреди тротуара и только растерянно вертелся в разные стороны, когда его задевали прохожие.

Они пробегали с таким деловым видом, что трудно было решиться остановить их. Но в конце концов он тоже приехал сюда не баклуши бить. Вот только сходит к тетке, определится куда-нибудь…

Сейчас самое важное попасть к тетке.

Митя спросил, как пройти к Спиридоньевскому.

Четыре человека ответили: «Я не здешний».

Три человека сказали: «Не знаю».

Два человека показали в разные стороны.

Десятый переспросил:

— Спиридоньевский переулок?.. Это, брат, далеко. Площадь Маяковского знаешь?

— Знаю, — соврал Митя. Ему показалось неловким совсем уж не знать Москву.

— Ну, вот доедешь до Маяковского, а там спросишь.

Пришлось начинать с начала.

Через десять минут он был в метро.

Что можно сказать о четырнадцатилетнем мальчике, попавшем впервые, прямо из Лебедяни, в московское метро?

Если б Мите, когда он спустился по эскалатору и вышел в просторный зал, сказали, что сейчас раздвинутся стены и он увидит морское дно со всеми его причудливыми обитателями, или с потолка спустится машина, которая увезет его на пятьдесят лет вперед, если бы ему пообещали сейчас показать самое громадное, самое немыслимое чудо, — он бы не удивился и поверил.