— Зачем они тебе?

— В музей хотел сдать.

— В какой музей?

— В музей бандитского оружия.

— А это бандитские «стволы»?

— А разве нет?

— Ну, если они бандитские, то сдавать их нужно в музей бандитской славы, — засмеялся Феликс. — Проиграл ты, парень, поэтому слава за нами, а не за тобой.

— За мной правда.

— Какая правда? Ну, не вышло у меня с твоей сестрой. Думал, что любовь, а понял, что другую люблю.

— Кого другую?

— Сколько тебе лет?

— Двадцать шесть.

— А мне двадцать девять. Разница не очень. Может, и ума не намного больше. Ты вот не понимаешь, и я не понимал, как можно любить бабу, к которой привык. Думал, что это привычка, а не любовь. А как изменил ей, так и туркнуло. Я к ней вернулся, понимаешь. Бросил твою сестру и к ней вернулся.

Степан с удивлением слушал Феликса. Он ждал выговора, а получил какую-то исповедь. Говорил этот тип с пренебрежением к реальному противнику, но при этом и зла ему, похоже, не желал.

— Она не игрушка, чтобы ее бросать.

— Да я понимаю. Потому и претензий к тебе, в принципе, не имею. Мне и Варьку жаль, и тебя я понимаю. Только вот ты ничего не понимаешь, потому и лезешь на рожон. Пацанов моих отмудохал, меня вот выслеживал. Нельзя так, Степа. Глупо это. И смешно. Мне смешно, а ты в заднице. Как выбираться из нее будешь? Или остаться в ней хочешь?

— Да надо как-то выбираться.

— Ну, я мог бы тебе помочь. Только ты хату нашу выследил. Я тебя отпущу, а ты ментов наведешь. «Стволы» у нас, а это палево.

— Ментов я точно не наведу.

— А кого наведешь? Сам с усам, да? Опять на рожон попрешь?

— После драки кулаками не машут.

— Точно так думаешь? — с сомнением спросил Феликс.

— Точно. Я проигрывать умею.

— Я тоже. Потому и не трогаю твоего босса. А ведь у меня претензии к нему. И к тебе претензии. Но я же вам проблемы не создаю.

— А как же Варя?

— Это личное. Чисто личное. Вы с Захарским здесь ни при чем. Я же не сказал Захарскому, что Варя изменила ему?

— Нет.

— Все, больше оправдываться не буду.

— И не надо.

— Претензии ко мне есть?

Степан задумался. В принципе, Феликс действительно мог перегореть с Варей. С ним и самим так было — вроде бы классная девчонка, сил нет, как тянет к ней, а добился своего, так уже и смотреть на нее не хочется. Вот если бы Феликс изнасиловал Варю или на толпу ее бросил, но ведь не было ничего такого.

— Нет.

— А к Захарскому?

— При чем здесь Захарский?

— Ну, он же не хочет жениться на твоей сестре.

— Не может.

— Если бы захотел, то смог.

— Ты к чему клонишь?

— А то, что наказать Захарского надо. Но это без меня. Я свое слово держать умею.

Феликс находился у Степана за спиной, и он его не видел. Но, судя по звучанию голоса, выражение лица у него должно было быть серьезным. Убедительно звучали его слова.

— А ты, Степа, умеешь слово держать?

— А я тебе слово дал?

— Ну, ты же ко мне без претензий.

— Без претензии.

— И меня больше искать не будешь, — сказал Феликс голосом, которым командир зачитывает по строкам текст воинской присяги с тем, чтобы подчиненный за ним повторял.

— И тебя больше искать не буду.

— А если будешь… Извини, но в следующий раз я разговаривать с тобой не стану. Пулю в лоб, и все дела, — жестко, но без особого нажима сказал Феликс. — Я ведь тебе не замполит, чтобы лекции читать.

— Не замполит.

— Ну, вот и договорились. «Стволы» давай!

Степан полез под одно переднее сиденье, затем под другое, достал оттуда оружие, передал его Феликсу.

— Все, пацан, война для тебя закончилась. Или нет?

— С тобой закончилась, а как там дальше будет, не знаю, — пожал плечами Степан.

— Ну да, ты же у Захарского типа телохранитель.

— Варя сказала?

— Сказала… И про тебя рассказывала… Парень ты боевой, не вопрос, только это не твоя территория. Здесь тебе не горы, здесь твоя не пляшет.

— А твоя?

— Я здесь, как рыба в воде. Как акула. Это моя стихия, и тебе здесь ловить нечего. Да, как там Варя? — Феликс и тему вдруг сменил, и голос его смягчился.

— Нормально.

— Как с Ромой у нее?

— Да вроде ничего. А тебе что?

Степан звонил Варе. Вроде бы нормально у нее все. Захарский приехал к ней, она с ним как-то объяснилась. Вроде бы налаживается у них все. Хотя кто его знает, как все повернется.