Днем в типографии чувствуешь себя, точно на тончайшем льду: под ногой хруст, неосторожный шаг — и провал в полынью. А идти надо, идти смело, рискуя. Делать все, что велят, и в то же время, улучив момент, кое-что незаметно взять, припрятать, а затем на глазах у шефа и постового жандарма, суметь вынести спрятанное из типографии. А дома ни минуты промедления: поесть, переодеться и бежать. Бежать, чтобы до наступления комендантского часа, не рискуя попасть в руки жандармов, успеть проскочить на конспиративную квартиру. А там разбирать пробельный материал и шрифты, принесенные с собой и раздобытые Игорем и его друзьями, показывать одним, какие сделать кассы, верстальную доску, валик; других учить наборному делу — одной ведь не справиться. И в полночь у приемника, затаив дыхание, ждать и слушать позывные Москвы и потом вместе с Игорем дрожащей рукой записывать сводки с фронта.

Домой возвращалась под утро такая усталая, что падала на кровать и мгновенно засыпала. А уже часа через два вскакивала снова, чтобы бежать на работу в управу.

Сколько было таких дней и бессонных ночей? Не перечесть! Но зато какую бурную радость испытала она в эту последнюю ночь, когда, наконец, сняли оттиск первой печатной листовки, пропитанной острым, необычайно волнующим запахом типографской краски! Восторга и ликования ее, Игоря и всех товарищей не передать словами. Вероятно, нечто подобное испытывает изобретатель или художник, любуясь творением своего ума и рук. Нет, это даже нечто большее. Их творение значительней, выше, оно не только вдохновляет людей, организует и сплачивает их, но и несет в себе страшную для врага взрывчатую силу. И сила эта во сто крат больше всяких бомб.

Да, она счастлива! В сравнении со всем пережитым в эту ночь не такими уж тяжкими кажутся те огорчения и неприятности, которые выпали ей тут на слободке, после поступления на работу. Признаться, порой они задевали ее я больно ранили. Особенно в первые дни. Обидно было видеть косые взгляды, холодные, отчужденные лица, видеть, как люди на улице отворачиваются, слышать, как мальчишки кричат тебе вслед: «Изменница! За просо продалась фашистам!» Даже Ленька, и тот отшатнулся, перестал заходить.

Трудно было, тяжко, больно. Но сознание своей правоты дало ей силы и через это пройти.

А что с Ленькой так вышло, это, пожалуй, даже лучше. По крайней мере теперь всём на слободке известно, что он от нее отошел, тем безопаснее его привлечь. Есть у нее к нему ключик, она знает, как его повернуть и снова заставить Леньку верить себе, воспламенить его отзывчивую романтическую душу. И это надо сделать не откладывая. Без него ей не обойтись, не выполнить задания Игоря. Надо сегодня же пойти к Ане, попросить зазвать его в дом и поговорить с ним.

Занятая своими мыслями, Женя не заметила, как мать, закончив работу на своей грядке, ушла. Она тоже поторопилась дополоть грядку и поспешила скрыться в тени под густой тенью виноградных лоз. Жара разморила ее. Она легла на скамью и сквозь ажурную вязь листвы смотрела в небо.

Тишина. Не шелохнутся ветви, листья, травы: все замерло в душной истоме. Только назойливо стрекочут цикады; без умолку поют свою бесконечную монотонную песню, усыпляя слух, навевая сон. Женя закрыла глаза…

И вдруг сквозь чуткую дрему ей почудилась Ленькина песня. Она села на лавке, прислушиваясь. Да, это он. Он у забора, в том самом месте, где когда-то из-за голубя дрался с ребятами; он идет мимо, вероятно, на Сапунскую улицу или в Делегардову балку. Удобный случай.

Женя встала и поспешила к воротам. Выждав, когда Ленька поравняется с нею, приоткрыла калитку:

— Леня, зайди ко мне, — позвала она.

Неожиданное появление Жени застигло Леньку врасплох, и он на миг растерялся.

— Ну, что ж ты стоишь? Заходи. Если зову, значит, есть серьезное дело.

Женя сказала это спокойно, твердо. В голосе ее прозвучали знакомые Леньке убеждающие властные нотки, какие он часто слышал раньше в школе, когда она была вожатой. Мгновенье он еще колебался, а потом свернул во двор. На пороге комнаты остановился; глаза, как синие иглы, кололи Женю.

— Говори, зачем звала?

— Помнишь, ты приносил мне листовку? — спросила Женя, делая вид, что не замечает его неприязненной настороженности.

— Ну, помню. А что?

— Теперь и я хочу показать тебе кое-что. Подожди тут. — Женя вышла из комнаты и вскоре вернулась, держа в руке три печатных листка. — На-ка, почитай.

Ленька сперва недоверчиво покосился, нехотя взял одну из листовок, но, прочитав заголовок, сразу впился в нее. Женя стояла у окна, следя, как бы кто с улицы не зашел в дом, и изредка поглядывала на Леньку. Она улыбнулась, заметив, как вдруг задрожала его веснушчатая рука, державшая листок.

— Так это же наша! Тут и сводка с фронта! — воскликнул он, не отрывая глаз от листка. Гляди, немцев уже выперли из Донбасса. И наши почти до Крыма дошли!

«Вот и загорелся», — подумала Женя, наблюдая, как на живом, подвижном лице Леньки одновременно отражались изумление, растерянность, восхищение — целая гамма разноречивых чувств, охвативших его в эту минуту.

Ленька кончил читать. Достаточно было взглянуть на его сияющие, свежеомытые синью глаза, чтобы понять, что он уже не тот, каким был четверть часа назад.