Всякая мысль о бегстве была отложена. Торговые дни прошли без скачек, но теперь каждый владелец стада хотел устроить бег; для того чтобы наверстать потерянное время, бега устраивались в один и тот же день на разных концах Чагарского поля, и гости с утра до вечера переезжали со стойбища на стойбище, чтобы не пропустить ни одного зрелища. Поморяне тоже не думали об отъезде, ибо праздник означал угощение жирным мясом, всеобщее обилие, даровой корм для собак. Они вообще никогда не покидали Чагарского поля прежде ухода заманчивых оленьих стад. Чтобы не отстать от оленных, они устраивали иногда между собою бега на собаках, но оленные люди смеялись над этими состязаниями, которые не сопровождались ни пиршеством, ни съездом гостей.

Так прошло три дня, наполненных весельем и оживлением. Скачки перемежались разнообразными играми, чехардой и прыжками через шест, плясками, которые изображали то оленье стадо в периоде любви, то тюленье руно, выползшее на берег, и сопровождались странной мимикой и своеобразным горловым пением. Но борьба и бег были предоставлены подросткам и детям, и серьезные бойцы не вмешивались из опасения подать повод к новой ссоре.

Ваттан выиграл последовательно три приза на бегу и, по совету Ваттувия, после того отказался от дальнейшего участия, ибо слишком большое счастье возбуждает зависть людей и духов. Он бесцельно ходил с своим новым другом Колхочем со стойбища на стойбище и отводил свое сердце в разговорах о Мами.

— На эту зиму возьму беговых оленей, санки с полозьями из уса 1, подстилку из белой шкуры, поеду к

56

Таньгам, — твердил молодой оленевод.— Где же ей найти мужа лучше?

Неприятное воспоминание о поражении на бегу почти изгладилось в его уме. Воинская доблесть и физическая сила, впрочем, считались важнее быстроты ног, которая годилась преимущественно для бегства, а Ваттан успел доказать, что в борьбе и поединке никто не может одержать над ним верх. Ительмен уныло молчал. Он проводил вечера в своем лагере в обществе пленной девочки и даже не зная ее имени, стал называть ее Карритой, по имени своей бабушки из рода Куру. Девочка понемногу становилась смелее и начала схватывать некоторые ительменские слова; но на лице Колхоча лежало постоянное облако... Ваттану иногда казалось, что его друг хворает тайной хворью, которую не хочет открывать чужому любопытству.

— Не болит ли у тебя что-нибудь? — спросил он его наконец. — Быть может, Палланец повредил тебе спину?..

Колхоч усмехнулся и, отвернув рубаху, показал на левой лопатке широкие, давно заросшие следы медвежьих когтей.

— Та лапа была тяжелее, — сказал он, — но я все еще хожу на своих ногах.

— Знаешь что, — вдруг предложил оленевод, — проживи это лето с нами! Зимой поедем на север вместе, я тебе дам оленей, каких только захочешь. — Он действительно успел привязаться к своему новому побратиму, но упорно игнорировал его собак. Ему было бы приятно иметь его с собой в лагере чужих людей, тем более что ему и в голову не приходило считать его соперником.

Колхоч покраснел.

— Нет! — возразил он. — У меня семья, мать, отец, братья...

— Проживут одно лето без тебя! — возразил беспечно Ваттан.

— У меня есть еще шкуры и ремни, — перечислял Колхоч.

— Пошлешь с товарищами, — предлагал оленевод.

57

— Не хочу! — твердо заявил молодой Ительмен. — Лето без моря, земля без гор, — какая это жизнь?

Ваттан обиделся, но не возразил ни слова.

— В нашем месте тепло, — продолжал Ительмен. — Пока доеду домой, сопки зазеленеют, в траве спрятаться можно, хохлачки свищут под скалами, везде цветы, как капли жертвенной крови, как радуга, как солнечный луч...

Вспоминая свою родную землю, он изменил обычной молчаливости и стал почти красноречив. Ваттан слушал с любопытством, но эта яркая картина ничего не говорила его воображению.

— В горах тесно, — возразил он, — а тундре нет конца... Воля, простор.

— А, море? — продолжал Колхоч. — Без лодки — полчеловека!.. Пускай волны, прибой — у нас пристани. Гонишь в байдарке бобра, и сам не хуже водяного зверя.

— За сто байдарок не дам беговую нарту!.. — сказал Ваттан. — А девчонку с собой возьмёшь? — внезапно спросил он с чуть заметной шуткой.

— В нашем жилье десять девушек, — сказал Колхоч важно, будет лишняя в десятке!.. Обижать малолетних и бранить стариков — одно! — прибавил он, отвечая на затаенную мысль товарища.

Ваттан молча пожал плечами.

— У Ительменов все парни — братья, все девки — сестры, старики отцы, старухи — матери! — объяснил Колхоч.

— А где люди Одул? — вдруг спросил Ваттан, по какой-то странной связи идеи вспоминая о племени пеших странников, которые ни разу не показались на скачках.

— Ушли! — сказал Колхоч, который проходил мимо стоянки родичей Гиркана и видел опустевшие и полуразрушенные шалаши.

— Бродяги, — сказал Ваттан, употребляя то же самое слово, которое Мами бросила в упрек Гиркану, — не видеть бы их никогда!

Он вспоминал соперника не без горечи, но утешал себя тем, что до будущей весны у Гиркана нет никаких шансов встретиться с Мами.

Люди Одул в первый же день скачек снялись и ушли

58

неизвестно куда, ибо зрелище чужого веселья внезапно потеряло для них заманчивость.