Эта игра ее возбуждала. По натуре Зизи была бесшабашной и страстной. Ее богатые формы — грудь, бедра, не были беззастенчивой и лживой рекламой несуществующих достоинств. Наоборот, они в полной мере отражали испепеляющую сущность внутреннего огня, который с ранних лет сжигал ее изнутри.

Впервые Зизи затащила на себя парня в двенадцать лет. Ему было шестнадцать. Большеголовый белобрысый увалень Мишка Тряпкин был сыном дворничихи в их дворе. Толстогубый, ленивый, он не обращал на Зизи внимания, а вот она положила на него глаз.

Странное любопытство тянуло ее к ребятам, но более подходящего объекта для изучения, чем Мишка, она не находила. Мальчики в их классе собрались тупоголовые, на девочек почти не смотрели, кучковались стаей, у которой на уме были только проблемы утверждения своей силы в школе, в квартале.

Подрастала смена «крутому» поколению первого призыва. Мир девочек, обделенных мальчишечьим вниманием, жил своей жизнью. Собираясь в кучки, подружки постоянно шушукались. В таких разговорах доминировали две темы — моды и интимные тайны, о которых многие знали лишь понаслышке.

Личным опытом среди девчат поделиться никто не мог, и поэтому беседы не столько удовлетворяли любопытство, сколько разжигали его. Потому интерес Зизи к Мишуне рос быстрее, чем она сама тoro ожидала.

Однажды, когда родители уехали в деревню к бабушке, Зизи пригласила Мишу к себе домой. Он вошел в чужую квартиру, робко оглядываясь. Родители Зизи жили в четырехкомнатных апартаментах, тогда как Тряпкины обитали в небольшой однокомнатной шкатулке.

Просторный холл, светлые комнаты, все сразу ошарашило Мишуню, и он сильно заробел.

Зизи шла к цели решительно. Она никогда не умела тянуть кота за хвост, а сразу хватала его за шкирку. Демонстрируя квартиру, Зизи привела Мишуню в ванную комнату. Это было просторное помещение со стенами, выложенными итальянским кафелем, с зеркалом во всю стену, с ванной которая светилась непривычной голубизной эмали.

Быстрым движением Зизи открыла кран.

— Видел такое?

Мишуня не видел. В их «гаванне» — в санузле, совмещавшем сразу говно и ванну, — каждый кран перекрывал что-то одно — либо холодную, либо горячую воду. Чтобы сделать струю теплой, приходилось крутить оба вентиля.

— Не…

Вода, рвавшаяся из крана, быстро наполняла ванну.

— Хочешь искупаться?

Зизи посмотрела Мишуне в глаза. Тот стыдливо отвел взгляд в сторону.

— Не…

— Трус! — Слово прозвучало хлестко, как пощечина. Такого оскорбления от девчонки не в состоянии выдержать самый толстокожий мальчишка.

Мишуня не оправдывался Он лишь спросил:

— А можно?

— Ну, — ответила Зизи, и глаза ее расширились от любопытства.

— Ты тогда выйди, — предложил Мишуня. Перспектива окунуться в огромную ванну его уже пленила, но сделать это в присутствии девчонки он не осмеливался.

— Еще чего?

Зизи взяла с полки красивый пластмассовый флакон и плеснула из него в воду маслянистую зеленую жидкость. Поверхность воды покрылась белой пушистой пеной. Запахло пряным незнакомым духом.

— Это «бадузан», — объяснила Зизи пораженному происшедшим Мишуне. — Раздевайся. Давай помогу.

Зизи протянула руку и начала медленно растегивать пуговки на его рубашке. Щеки Мишуни налились краснотой, но попытки сопротивляться он не предпринял.

— Ты о чем думаешь? — Зизи хихикнула.

— Ни об чем, — признался Мишуня, хотя именно в это время лихорадочно соображал, что ему делать.

По характеру Мишуня был флегматиком. В классе он держался особняком, мало с кем общался и тем более дружил — не было к этому ни желания, ни интереса. Тем не менее, его никто никогда не трогал Кулаки у Мишуни были крепкие, а к чужим ударам он оказался совсем нечувствительным.

Не общаясь тесно с ребятами, Мишуня не участвовал и в их разговорах о девочках. Более того, он страшно стеснялся, что кто-то может заподозрить его в интересе к ним, и потому поведение Зизи — «фифочки», как ее иногда называли в классе — приводило его в крайнее смущение.

— Ни об чем, значит думаешь об уроках.

Это прозвучало оскорблением: какой вольнолюбивый парень вне школы станет забивать себе башку мыслями об уроках? Надо же такое сказануть!

— Не, — сказал Мишуня, — не об них…