Путник понял, что молитва его услышана, что ему помогут справиться с жизненными проблемами, но боялся поверить в правильность истолкованного. Ведь он не испытал ещё путь очищения, хотя каялся искренне. И всё же, искреннее покаяние — и есть та заслуга, та работа, какую выполняет душа на долгом и коротком пути к Божьему Престолу.

Ослик давно уже шёл медленно и, наконец, остановился пощипать придорожных акаций, чуя, что седок общается с запредельностью, и ему сейчас нет дела до уходящей вдаль накатанной кочевыми кибитками дороги. Хозарсиф машинально слез с ослика и совершил земной поклон в сторону светила. Ведь оно действительно является Истиной, которая так трудно достигаема.

Ему всё же хотелось верить, что прощение когда-нибудь будет получено. А ведь в подземелье храма Амона-Ра несколько лет назад было постижение Колодца Истины, и часть этого постижения послужила настоящим началом мистерии посвящения Осириса. Путь, пройденный тогда, следовало запомнить навечно. Тем более, кроме одиннадцатого символа колеса, с лежащим на нём сфинксом, в зале присутствовало ещё двадцать одно изображение, которые являлись тайной бытия. Ему почему-то вспомнились тогдашние слова первосвященника Мембры:

— Истину можно найти только в себе самом или совсем не найти. Лотос долго растёт под водой, прежде чем раскрывается его цветок. Если раскрытие должно совершиться, то необходимо ждать, когда это время настанет.

Значит, необходимо ждать и отпущенное ему время обязательно настанет. 

В «тронном зале» дворца, как его в шутку прозвал Публий Марон Вергилий, струилась тишина, будто в этом огромном здании живых вообще не было. Лишь изредка мелькнёт тень какого-нибудь слуги, и опять нет никого. Такая традиция введена была во дворце великим поэтом в силу того, что он не терпел присутствия посторонних именно в то время, когда Муза нисходит к нему, играя на арфе и тут же подбрасывая ему строки для записания, размышления и уточнения.

Этому никто не должен был мешать чуть ли не под страхом смерти, потому что Муза — женщина довольно капризная и сходит с небес не всякий раз. Слуги, научаемые дворецким, давно уяснили суть работы хозяина и умели скрывать свои хозяйственные дрязги от глаз величайшего из великих. Именно так величали Вергилия благородные мужи сената, а поэту только оставалось благосклонно склонять многомудрую голову в ответ на бесчисленное количество доброжелательных высказываний.

Только здесь, в своём дворце, за добрую тысячу стадий от Рима, вдалеке от сената и разношёрстной римской публики философ чувствовал себя благодатно. Дворец поэта также чувствовал себя не покинутым, когда хозяин возвращался из шумного Рима. Он даже радовался, когда хозяина посещали гости, ведь тогда человек мог похвалиться перед посетителем изысканной архитектурой здания, огромным фруктовым садом и даже несколькими атриумами.

Вот и сейчас двое патрициев в белых тогах разгуливали меж портиками. Октавиан Август, император Рима, любил иногда побеседовать с известным далеко за пределами Римского царства поэтом, мыслителем и философом. Прогулка не мешала их мирной беседе, и оба с удовольствием уделяли время бесхитростному общению.

— Ты знаешь, Вергилий, — размышлял вслух император. — Ты знаешь, я первый среди равных и восстановлению моей республики, моего государства посодействовали многие из твоих произведений. Даже Меценат отзывается публично и с большим уважением о твоих произведениях. Кстати, его дворец тоже в этих краях?

— Да, — кивнул поэт. — За моими садами на Эвсклинском холме сразу начинается его усадьба. Больше здесь никаких соседей нет. Но иногда бывает, что присутствие нас двоих в одном месте — слишком большая ошибка природы.

— Ты так не любишь общение? — нахмурился Октавиан. — Может быть, и я здесь лишний?

— Вовсе нет, — поспешил успокоить императора хозяин дворца. — Вовсе нет. Я рад нашей встрече. Просто иногда бывает, что рядом не хочется видеть вообще никого, даже слуг.

— Очень хорошо, — кивнул Октавиан. — Я избавлю тебя от слуг, когда пожелаешь. Но я посетил тебя, чтобы узнать, как продвигается написание «Энеиды». Ты около десяти лет работаешь над своим произведением, где затронуто происхождение нашей расы от троянского героя Энея, породнившегося с италийскими латинянами, изгнавших с наших земель этрусков и заложивших Святой Великий город. Это произведение станет для всего мира поважнее, чем однажды написанная Гомером «Илиада».

— Слава богам, — Публий Марон воздел руки к небу. — Но я делаю только то, что даровано свыше, ведь сказал когда-то Лукреций:

О, Август! Я рад бы обрадовать тебя, но моя работа ещё не закончена. Скажем, не совсем закончена.

— Жаль, — покачал сокрушенно головой император. — Помню, как элегик Проперций провозгласил создаваемое тобой произведение во многом превосходящим «Илиаду»: