Юноша склонил голову перед Рагуилом. [80] Никогда в жизни он ещё не беседовал с настоящим мудрецом, и в этом ясно было видно Божье благословение. Во всяком случае, ничего в этом мире не происходит случайно. Если мать отправила его под крыло Иофора, значит, так тому и быть. Первосвященник — не только настоятель храма. Он также ещё и хранитель глубокой человеческой мудрости, каких мало.

Ночь Хозарсиф провёл в храме, усердно молясь и прося прощения у Бога за свои вольные и невольные прегрешения. Жрец пытался вложить в молитвы не просьбу о помиловании, а смирение перед ожидаемым наказанием, ибо через искреннее смирение может прийти прощение совершённым грехопадениям.

Утром за молящимся пришёл Иофор со слугами и сделал знак следовать за собой. Они подошли к узкому неприметному проёму во внутренней стене храма, за которым виднелась в свете факелов крутая лестница, уходящая вниз. До этого момента Хозарсиф даже не подозревал о подвальном помещении. Четверо мужчин стали осторожно спускаться и скоро вошли в помещение, вырубленное прямо в скале, похожее чем-то на обыкновенный пещерный грот, если бы не следы топоров каменотёсов на стенах.

— Это храмовый склеп, — сказал первосвященник, и голос его в подземелье прозвучал глуше обычного. — Ты здесь должен будешь совершить странствие в Эреб или Аменти, [81] творя постоянную молитву. Тогда Элоим не оставит тебя, как пастух не оставляет своих овец. Готов ли ты, сын мой? Сумеешь ли ты вернуться? Ведь все мы будем ждать, и молиться за тебя, но иногда одной молитвы бывает недостаточно. При мистериях всякий раз приходится совершать жертву, но это будет уже после твоего ухода из этой жизни.

Сразу же в голове юноши возник вчерашний случай, когда агнец послужил жертвой. Ведь ничто в мире не происходит случайно, и мудрому первосвященнику Иофору гораздо больше известно о потустороннем мире — это Хозарсиф интуитивно понял сразу, с первых дней прибытия.

— Там плавают в большинстве своём злобные души, — продолжил напутствие первосвященник. — Но отыщи среди всех только того, кто потерпел твоё насилие, и добейся его прощения. Иначе останешься с ними оплакивать свою участь. А на дорогу выпей вот это.

Рагуил подал ему кубок вина и сухую лепёшку. Юноша выпил вино, возвратил потир Иофору, отщипнул кусочек лепёшки и тут же проглотил, остальное машинально сунул за пазуху.

— Незачем поить ночью птицу, которую утром зарежут. Так говорят, но это безумие, — первосвященник покачал головой, — в Писании сказано, что сам Мелхиседек царь Салима, вышел навстречу Аврааму, дал ему хлеб и вино — это ли не отметина будущего, сын мой! Это ли не то причастие, частицу которого ты отведал сейчас?

Слуги подвели адепта к небольшому гроту, и когда юноша вступил внутрь, заложили вход тяжёлыми каменными глыбами. Хозарсиф не знал ещё, в чём заключается мистерия очищения за убийство, но никогда не ожидал, что его заживо похоронят в подземных лабиринтах храма. Не лучше ли было отправиться на берег понта Пелопонесского, найти у слияния двух рек в стране киммерийской Алатырь-камень и попросить жреца Аида перевести его в царство теней и тень царства?

Хозарсиф присел у стены, потому как ноги его уже не держали. Будто откуда-то со стороны пришла мысль, что надо обязательно доесть лепёшку, иначе ни в Эреб, ни в Аменти не пустят, но желания, и сил на еду уже не осталось. И разве за едой он сюда пожаловал?

Перед глазами поплыли какие-то серебряные круги с чернотой по окружности, скреплённые друг с другом. Они соединялись в цепь, окутывая собой огромное бревно, которое вдруг зашевелилось, скрутилось кольцом, потом распрямилось и стало извиваться.

Хозарсиф хотел было удивиться, но тут бревно развернулось к нему торцом, на котором оказалась страшная змеиная морда с теми же огненными глазами. Змей открыл пасть, откуда хлынули клубы зловонного смрадного густого пара, и закапала мутная слюна. Тогда юноша решил, вроде бы пришла пора испугаться, но тут же понял, что сейчас он змеюку совсем не боится. Вернее, не сможет испугаться, как бы чудищу этого не хотелось… Змей это тоже понял, зашипел, словно раскалённый камень, политый холодной водой из глиняного кувшина, свернулся множеством колец, как сжатая пружина, распрямился и отлетел куда-то в сторону.

Прыжок змея оказался кстати, потому как за тем местом, где танцевал змей, виднелась давешняя дыра в подземный грот, только что заложенная доверху каменьями. Но каменные глыбы куда-то сейчас исчезли, будто их и не было. Исчезли также слуги первосвященника, помогавшие ему похоронить Хозарсифа заживо.

Вход, вернее, выход был свободен. Хозарсиф встал, осторожно, будто боясь вспугнуть тень, которая с разных сторон отражалась от него на каменном полу, подошёл к скальному пролому. Юноша выглянул в храмовый лабиринт, откуда только что пришёл, но никого поблизости не увидел.

Откуда же тень, их даже несколько? Ведь в пещере ни факелов, ни свечей! Но необычный свет со всех сторон рассеивает темноту. Даже запах воздуха совсем другой: давящий, леденящий душу и сердце.

Хозарсиф снова осторожно выглянул из своего грота. В пещере, находившейся под Мадиамским храмом, валялось около двух десятков полуистлевших трупов, хотя, проходя лабиринтом, юноша никаких трупов просто не увидел. Вероятно, это место превратили в братскую могилу. Но когда?

Посреди пещеры высилась резная каменная чаша в два человеческих роста, где что-то булькало, и раздавались стоны, будто там для изготовления бульона варились грешники. Возле чаши на полу лежал труп красивой девушки. Вернее, половина трупа. Сохранилась только верхняя часть туловища. Ниже рёбер тело было отсечено, а на месте, где должны быть бёдра, осталась только куча кишок, в которой копошились здоровенные белые черви.