Он был человек честный. Правда, была в нем одна не очень-то приятная черта: уж слишком задирист. Увидит где непорядок, раскричится, ничем не остановишь. Из-за этого многие его недолюбливали, особенно начальство. Ни теперь, ни тогда, когда в МТС служил. Зная это, Алексей Иванович никогда не навязывался ни к кому — ни в провожатые, ни в попутчики. Он был начисто лишен честолюбия. Карьера его не интересовала. Он не хотел быть ни главным, ни завом. Единственное, что волновало его, это земля. Алексей Иванович считал, что он знает землю: горячился, когда делали не так, кричал, требовал, писал акты, и все это, выходит, понапрасну. Выходит, что он не знал земли.

— Значит, в нашей бедности травы ваши не виноваты? Ишь ты, а я на них все сваливал! — будто соглашаясь с агрономом, сказал дед Печенов.

— Виноваты, но не столько травы, сколько мы сами, наше отношение к земле, к делу.

— Так-так… Я уж и то подумал: может, мы уж совсем разучились пахать и сеять?

— Нет, не разучились! — возразил Алексей Иванович. — Пахать и сеять не разучились, но думать самостоятельно разучились! А это страшнее всего. Привыкли надеяться на авось. «Авось сверху там виднее, как поступать!» Приучили людей к шаблону, к командованию. Взять, к примеру, хоть то же травополье. Ведь если бы не было администрирования с травами, то мужики давно бы отказались от этих трав. А то как приезжает председатель…

— А-а, вот-вот… председатели во всем виноваты! — согласился дед Печенов.

Алексей Иванович принялся развивать мысль о вреде, который наносят земле малограмотные, несведущие в науке председатели. Агроном утверждал, что за тридцать лет существования нашего липяговского колхоза сменилось около двух десятков председателей. Что ни год, то новый руководитель в хозяйстве. Разве можно при этом вести колхозные дела разумно, с заглядом вперед?

Дед Печенов поддакивал: угу-угу… Бедный Алексей Иванович! Он не догадывался, что дед Печенов над ним подтрунивает! Наши липяговские мужики всегда себе на уме. Они, пожалуй, поумнее и поопытнее иного начальника, который им указывает. Но наш мужик и ухом не поведет, и виду не подаст: все поддакивает да согласно кивает головой. А потом вдруг подбросит начальнику один-единственный вопросик, и, глядишь, тот, как говорит наша англичанка, стушевался, бедный.

— Угу-угу, — поддакивал дед Печенов. — Они, они, председатели, виноваты! Агрономы ни при чем тут. Агрономам некогда было думать о земле. Они бумаги подписывали да на машинах разъезжали…

Дед Печенов, как ни в чем не бывало, достал свою тавлинку. Весь вид его говорил: «Я ничего такого не хотел сказать о тебе, дорогой Алексей Иванович. А там, в общем, понимай сам, что к чему».

Алексей Иванович воспринял слова деда Печенова как намек.

— К сожалению, мы не сами ездили, а нас возили! — вспылил агроном. — О нас только и вспоминали, когда нужно было подписать какой-нибудь акт. Работал я участковым. Обслуживал три колхоза. Кем я был для председателя? Советчиком? Да на черта я ему нужен со своими советами: удобрять землю так-то, сеять так-то, когда у него в хозяйстве не то что повозки — вожжей путевых, не было! Приедешь, бывало, в колхоз. Увидишь беспорядок. Говоришь председателю: «Дорогой Егор Васильевич! Что же это вы делаете? Разве можно сеять в этакую землю?» — «А ты кто такой? — огрызнется председатель. — У меня установка из района: к первому отсеяться!» — «Так не уродится же ничего на таком поле!» А он махнет рукой, и вся недолга. Ты к бригадиру тракторного отряда. Ты — туда, ты — сюда… Пока мыкаешься, поле засеяно: план выполнен… Или возьмем наше теперешнее положение. У меня под контролем одно хозяйство. Дерзай, делай что надо! Но практически я ничего сделать не могу. Я в полной зависимости от председателя. Ну, хорошо, когда председателем такой человек, как Иван Степанович. Его можно чем-то заинтересовать. А зачем агроном Володяке Полунину? Я ему раз десять говорил, что нельзя сеять кукурузу у Подвысокого. Разве он послушал меня? Он выполнил план. Загубил семена, людского труда уйму, и все.

— Да, Володяка начудил, — согласился дед Печенов. — С таким трудно сладить. Только что ж ты сам-то тогда не пошел в председатели? Агроном, непьющий к тому же. Тебе карты в руки. За тебя бабы скорее проголосовали бы, чем за Володяку. А-а, как?

Алексей Иванович остановился, удивленно хмыкнул.

— Я не родился администратором!

— А, вон оно что! Значит, нет организаторских способностей?

— Да.

— Так-так… А Володяка-то, он что? Прямо из пеленок вылупился администратором?

Все посмеялись: сравняться с Володякой в организаторских способностях было нетрудно. Однако Алексей Иванович, посмеявшись, стал объяснять, что бывают разные характеры у людей. Одни любят сами повозиться с землей, а другие стремятся к более возвышенной деятельности.

Агроном относил себя к первым. Никакая другая деятельность, кроме той, что связана с землепашеством, его не интересовала. Он был, пожалуй, прав, говоря об этом. Стань он председателем, колхоз развалился бы в два счета. Алексей Иванович слишком мягок. Он не может повысить голос, не любит командовать.

— А зачем кричать и командовать? — спросил дед Печенов. — Разве нельзя обойтись без крика?

— Да что ты спрашиваешь! — в сердцах отозвался Алексей Иванович. — Ты же прекрасно знаешь, что как утро, так и бегает бригадир вдоль улицы: «Эй, Матрена, выходи! Не пойдешь — огород отрежем!..» и прочее, и так далее. Может, в других местах все по-иному, а у нас, в Липягах, люди приберегают силы для своего огородишка. Я не виню их: к сожалению, они живут этим клочком земли. А на колхозное поле смотрят, как на мачеху.

Дед Печенов покачал головой.

— Эхма! Выходит, напрасно мы с тобой, Алексей Иванович, жизнь прожили. Ведь как оно в Священном-то писании сказано: «Оставь землю лучшей, чем она до тебя была». А выходит, что мы за свою жизнь нисколько лучше ее не сделали. Нам-то, мужикам, еще так-сяк, простительно. Вы же интеллигенция! Совесть наша. Путь нам указывали. А вы баловались травкой. Да всякие философии разводили. А теперь все ищем, на кого бы вину свалить. Всех вспоминаем: и мать родную, и отца… Да! Только мы в стороне…