Шрифт:
Экипаж этого летательного аппарата состоял из Джима Вудмана и англичанина Джулиана Нотта — профессионального аэронавта, который уже после того памятного полета установил семьдесят девять мировых рекордов в аэронавтике и девяносто шесть авиационных рекордов Британии. Проблема была в том, что Нотт, как и Вудман, был человеком крупным, так что им пришлось сидеть скорее верхом на гондоле, чем внутри нее. Парашютов у них не было. При помощи нефтяного костра аэростат наполнили горячим дымом, и, когда якорные концы были отданы, он рванулся вверх со скоростью около шести метров в секунду. Condor Oneподнялся над равниной Наска на высоту 115 м и дрейфовал в воздухе добрых полторы минуты.
Впоследствии Джулиан Нотт старался особенно не распространяться об этом эксперименте, но вот что он написал:
Хотя я не вижу никаких свидетельств того, что люди цивилизации Наска действительно поднимались в воздух, нет никаких сомнений в том, что они могли это делать. Точно так же могли это делать древние египтяне, римляне, викинги, представители вообще любой цивилизации. Достаточно ткацкого станка и огня, чтобы можно было летать! Это поднимает интригующие вопросы о принципах развития науки, а главное, об интеллектуальной храбрости, которая нужна, чтобы осмелиться полететь, вторгнуться на территорию ангелов.
Из шестнадцати детей в семействе Монгольфье Жозеф-Мишель и Жак-Этьен, возможно, были меньше всех похожи друг на друга, и трудно было представить, что они смогут составить успешное бизнес-партнерство. Жозеф, одиночка и мечтатель, в делах безнадежен. Этьен серьезный, аккуратный, ответственный и, наверное, немножко скучный человек.
Однажды вечером, в 1777 г., Жозеф, чье выстиранное белье сушилось над огнем, заметил, что под тканью то и дело накапливается теплый воздух и возникают пузыри. На следующий день (по крайней мере такова легенда) он взял самые тонкие доски и начал сооружать ящик. Он покрыл бока и верх ящика легкой тафтой, а под открытым днищем разжег костер из смятой бумаги. Сооружение поднялось в воздух, перевернулось и рухнуло на землю.
Жозеф написал брату: «Привези побольше тафты и веревок, и увидишь самое поразительное зрелище в мире».
Переход от наблюдений за выстиранным бельем к идее теплового аэростата не потребовал особых умственных усилий. Семья Монгольфье с XIV в. занималась изготовлением бумаги, и Жозеф с Этьеном, как и остальные дети в семье, хорошо знали бумажное дело. Они были знакомы со всеми новинками производства бумаги и ткани. Они прекрасно разбирались в тонкостях новых покрытий, смол и лаков и умели со всем этим работать. И у них было где черпать идеи: позади уже почти столетие экспериментов и конструирования в области аэронавтики и множество проектов, в основном французских и итальянских. С каждым таким проектом реальный полет человека на воздушном шаре становился чуть ближе.
Возможно, Жозеф, наблюдая за тем, как надувается его белье над огнем, действительно подумал о том, что теперь, после веков ожидания, появились наконец необходимые материалы и полет человека не за горами. Теперь можно было сделать легкую, прочную и относительно непроницаемую для воздуха оболочку, хоть из шелка, хоть из бумаги. Теперь то, что прежде было лишь игрушкой, можно было увеличить до гигантских размеров.
Да еще как! Самый первый (беспилотный) шар, сделанный братьями, обладал такой подъемной силой, что во время первого же испытательного полета Жозеф и Этьен потеряли над ним контроль. Их следующая модель, весившая около четверти тонны, поднялась в воздух 4 июня 1783 г. Пока шар наполнялся дымом, он «казался всего лишь оболочкой из оклеенного бумагой полотна, просто мешком высотой в тридцать пять футов», — писал в 1874 г. Фулжанс Марион. (Его имя — не слишком зашифрованный псевдоним Николя Камиля Фламмариона, знаменитого французского астронома и спиритуалиста. Короткой популярной истории первых полетов, написанной Фламмарионом, суждено было питать воображение множества писателей, от Марка Твена до Эдгара Берроуза.)
Однако по мере наполнения шар «раздувался прямо на глазах зрителей, обретал объем и красивую форму, растягивался со всех сторон и стремился взлететь. Сильные руки удерживали его внизу до сигнала, после чего он освободился и рывком, меньше чем за десять минут, поднялся на высоту тысячи сажен».
Увидев своими глазами, как эта штука пролетела два километра и поднялась примерно на такую же высоту, официальные наблюдатели поспешили отправить сообщение в Париж.
А пока продолжалась шумиха вокруг беспилотных полетов шара и звучали обещания запустить в самое ближайшее время пилотируемый аэростат, французский физик Луи-Себастьян Ленорман работал над иной — но тоже очень важной — проблемой: если предположить, что вы сумели подняться в воздух, то как, собственно, вы собираетесь оттуда спуститься обратно?
История современного парашюта началась вместе с историей современных полетов на воздушном шаре. Причина очевидна: аэростаты не приземляются, а грохаются. Половина, а то и больше искусства воздухоплавания заключается в том, чтобы сделать эти падения как можно более мягкими — и, обманывая самого себя, назвать их приземлением. В любом случае вы не можете как следует управлять этим процессом. Важно было разработать надежное средство спасения, и работа над ним началась даже раньше, чем первый аэростат с человеком на борту оторвался от земли.
Первый эксперимент Ленормана вряд ли способен был завоевать научное признание. Ученый просто спрыгнул с дерева с двумя зонтиками в руках. Это его не убило. Тогда он соорудил четырехметровый парашют с жесткой деревянной рамой. 26 декабря 1783 г. он спрыгнул на нем с башни обсерватории в Монпелье — и невредимым опустился на землю. В восторженной толпе зевак был и Жозеф Монгольфье: создатель тепловых аэростатов приехал, чтобы оценить интересную систему безопасности и решить, нельзя ли использовать ее для себя!