Клейтон покачал головой, точно дивясь собственной глупости.

— Вернуться обратно в мир, — провозгласил Маккенна с тяжелым вздохом. — Ох уж времена. Те, кто хорошо зарабатывает, считают, что это в порядке вещей — кусать руку, которая их же и кормит. Известно ли вам, что такое становой хребет капитализма, джентльмены?

— Нет, сэр.

— Понятия о нем не имеем, сэр.

— Становой хребет капитализма, джентльмены, — это производство товара с целью его продажи. Вот и все. Вот на чем зиждется наша страна. Потому-то истинные герои нашей страны — не воины, не спортсмены и даже не президенты. Истинные герои — те, кто создал наши железные дороги, наши автомобили, наши заводы и фабрики. А следовательно, те, кто у них работает, должны быть благодарны за то, что участвуют в процессе, формирующем самое свободное общество в мире. — Он похлопал Лютера по обоим плечам. — Но в последнее время они ведут себя как неблагодарные свиньи. Можете в такое поверить?

— У нас, цветных, смутьянство не в заводе, сэр.

Глаза Маккенны расширились.

— Да откуда ты свалился, Лютер? В Гарлеме сейчас полным-полно левых движений. Ваши смуглые братья получили кое-какое образование, и тут же начали читать своего Маркса, своего Букера, своего Фредерика Дугласа, и выдвинули своих Дюбуа и Гарви , [63] которые, по мнению отдельных лиц, не менее опасны, чем Голдмен и Рид. — Он поднял палец: — По мнению отдельных лиц. Кое-кто даже утверждает, что НАСПЦН — лишь фасад для подрывных и подстрекательских идей. — Рукой в перчатке Маккенна мягко похлопал Лютера по щеке. — Кое-кто. — Он отвернулся и поднял взгляд на обожженный потолок. — Ну что ж, работы у вас непочатый край, парни. Не буду вам мешать.

Маккенна заложил руки за спину и двинулся к выходу; Лютер с Клейтоном перевели дух, лишь когда он вышел из прихожей и спустился по ступенькам.

— Беда, Лютер, — произнес Клейтон.

— Сам знаю.

— Уж что ты там ему сделал, не знаю, но надо бы тебе переделать это обратно.

— Ничего я ему не сделал. Он со всеми такой.

— Какой? Белый-пребелый?

Лютер кивнул.

— И мерзкий, — добавил он. — Такие жрут и жрут тебя, пока одни косточки не останутся.

Уйдя из особого отряда, Дэнни снова начал патрулировать свою прежнюю территорию, подотчетную 1-му участку, здание которого располагалось на Хановер-стрит. В напарники ему дали Неда Уилсона, которому оставалось два месяца до пенсии и на службу было начхать уже пять лет как. Почти всю свою смену Нед проводил в «Костелло» за выпивкой и картами. Обычно они с Дэнни видели друг друга только сразу после того, как заступали (минут двадцать), и перед самым окончанием вахты (минут пять). Все прочее время Дэнни был предоставлен самому себе. Если выпадало трудное задержание, он звонил в «Костелло» с уличного полицейского телефона, и Нед поспевал как раз вовремя, чтобы отвести задержанного вверх по ступенькам участка. А так Дэнни бродил один. Он обошел весь город, заглядывая во все участки, до каких только мог добраться за день: во 2-й, что на Корт-сквер, потом в 4-й, на Лагранж, потом в 5-й, что в Саут-Энде, и так далее и так далее. Три участка — в Западном Роксбери, Гайд-парке и на Джамайка-плейн — поручили Эммету Стрэку; 7-й, на востоке, — Кевину Макрею, а Марк Дентон занимался Дорчестером, Югом и брайтонским участком — номер 14. Дэнни же взял на себя остальные — в центре, в Норт-Энде, в Саут-Энде и в основной части Роксбери.

Перед ними стояла задача вербовать сторонников и получать свидетельства. Дэнни вовсю строил из себя рубаху-парня, улещал, уговаривал и в итоге убедил многих написать отчеты о своих расходах в сравнении с доходами и об условиях работы. Он привлек также шестьдесят восемь человек на собрания Бостонского клуба.

Работая под прикрытием, он испытывал такое острое отвращение к себе, что теперь даже поражался, как ему вообще удавалось с этим заданием справляться. Между тем время, которое он уделял клубу в надежде создать профсоюз, наделенный действенной переговорной силой, порождало в нем чувство страстной, едва ли не проповеднической целеустремленности.

Вернувшись однажды днем к себе в участок с тремя новыми свидетельствами патрульных из 10-го, он решил: вот оно, то, до чего он пытался доискаться со времен Салютейшн-стрит, та причина, по которой судьба его пощадила.

Среди своей почты он обнаружил записку: отец просил заглянуть вечером после смены. Дэнни знал по опыту, что такие отцовские вызовы обычно ничего хорошего не предвещают, но все же сел на трамвай и отправился в Южный Бостон. За окнами сыпал легкий снежок.

Дверь открыла Нора, и Дэнни сразу понял, что она его не ожидала. Она одернула на себе свитер домашней вязки и отступила назад:

— Дэнни.

— Добрый вечер.

После гриппа он ее почти не видел, да и своих родных почти не видел, если не считать того воскресного обеда несколько недель назад, где он познакомился с Лютером Лоуренсом.

— Заходи.

Он переступил порог и размотал шарф:

— А где мама и Джо?

— Уже легли, — ответила она. — Повернись.

Он послушался, и она щеткой отряхнула снег у него с плеч и со спины.

— Вот так. Теперь давай его мне.

Он снял пальто и уловил слабый аромат ее духов, которыми она пользовалась очень редко. Розы, чуть-чуть апельсина.

— Как ты? — Дэнни посмотрел в эти светлые глаза, думая: «А ведь я умереть за нее готов».

— Отлично. А ты?

— Все в порядке.

Она повесила его пальто и аккуратно разгладила шарф рукой. Это было для нее необычно, и у Дэнни на секунду перехватило дыхание, он стоял и смотрел на нее. Она повесила шарф на отдельный крючок, снова повернулась к нему и почти сразу же опустила глаза, словно ее поймали на чем-то постыдном.