Ночь была безлунная, а воздух промозглый. Дэнни помчался обратно — через крупчатые белые холмы, через кладбище. Машина стояла там же, где он ее оставил. Он забрался внутрь и пощупал пуговку в кармане. Большой палец пробежал по гладкой поверхности, и он вдруг словно наяву увидел, как Нора кидает в него игрушечным медведем, в комнате, выходящей окнами на океан, и подушки разбросаны по всему полу, и глаза ее мягко светятся. Дэнни закрыл глаза, чувствуя ее запах. Он поехал обратно в город, вглядываясь в тьму сквозь заляпанное солью ветровое стекло и ощущая затылком страх.

Однажды утром, поджидая Эдди Маккенну, он пил горький черный кофе в заведении с кафельным полом в шахматную клетку и щелкающим на каждом обороте пыльным вентилятором под потолком. За окном точильщик толкал свою тележку по булыжнику, и вывешенные напоказ лезвия ножей раскачивались на веревочках, вспыхивая на солнце. Блики резали Дэнни глаза, метались по стенам кафе. Он отвернулся, взглянул на часы и без удивления отметил, что Маккенна опаздывает. Потом еще раз оглядел заведение, чтобы понять, нет ли тут кого-нибудь, кто обращал бы на него слишком много или, наоборот, слишком мало внимания. Когда он с удовлетворением заключил, что здесь был обычный народ — мелкие предприниматели, цветные носильщики да клерки из Статлер-билдинг , [50] он вернулся к своему кофе в почти абсолютной уверенности, что, несмотря на похмелье, он смог бы заметить слежку.

Маккенна заполнил весь дверной проем своей колоссальной тушей, своим несокрушимым оптимизмом, своей почти блаженной уверенностью в собственной правоте: таким, огромным и излучающим радость, Дэнни помнил его с тех пор, как Эдди, в то время на сотню фунтов легче, заходил проведать Коглинов, обитавших тогда в Норт-Энде, и всегда приносил маленьким Дэнни и Коннору лакричные палочки. Даже будучи еще рядовым копом, занимавшимся Чарлстаунским портовым районом с барами, которые считались самыми кровавыми в городе, и с таким непомерным поголовьем крыс, что заболеваемость тифом и полиомиелитом здесь была втрое выше, чем в любом другом районе, — он был такой же. В управлении ходила легенда, что Эдди Маккенну с самого начала предупредили: ему никогда не работать агентом, ибо его сразу выдаст эта жизнерадостность. Тогдашний шеф полиции говаривал: «Из всех, кого я знаю, ты единственный, чье появление в комнате предчувствуешь за пять минут».

Маккенна повесил пальто и сел в кабинку напротив Дэнни. Поймал взгляд официантки и безмолвными движениями губ просигналил ей: «Кофе».

— Пресвятая Матерь Божья, — изрек он. — От тебя несет, как от армянина, сожравшего пьяного козла.

Дэнни пожал плечами и отхлебнул из чашки:

— Лестно это слышать, сэр.

Маккенна запалил окурок сигары. Официантка принесла ему кофе и заодно наполнила чашку Дэнни. Когда она удалялась, Маккенна оценивающе осмотрел ее зад, потом вытащил фляжку и протянул Дэнни:

— Угощайся.

Дэнни капнул себе чуть-чуть в кофе и вернул сосуд обратно.

Маккенна шлепнул на столик блокнот и положил рядом с ним толстенький карандаш — такой же огрызок, как его сигара.

— Я только что встречался с некоторыми другими ребятами. Надеюсь, у тебя дела идут успешнее, чем у них.

Этих «других ребят» отбирали не столько по сообразительности, сколько по схожести с представителями определенных этнических групп. Среди сотрудников БУП не нашлось ни евреев, ни итальянцев, но Гарольд Кристиан и Ларри Бензи были смуглы и могли сойти за греков или итальянцев. Пол Уоскон, маленький и темноглазый, вырос в Нью-Йорке, в Нижнем Ист-Сайде. Он сносно говорил на идиш и внедрился в ячейку Левого социалистического движения Джека Рида и Джима Ларкина, чья штаб-квартира находилась в одном вест-эндском подвале.

Всем им это задание было поперек горла. Оно означало постоянную занятость без дополнительной оплаты, без сверхурочных и вообще без всякого вознаграждения, потому что, согласно официальной политике городского полицейского управления, террористические ячейки считались проблемой Нью-Йорка, проблемой Чикаго, проблемой Сан-Франциско. Так что если они и добьются успеха, никто за это не поблагодарит.

Однако Маккенна выдернул этих ребят из их подразделений обычными для него способами — подкупом, угрозами и вымогательством. Дэнни согласился из-за Тессы. Бог его знает, что наобещали Кристиану и Бензи, а вот Уоскона в августе прищучили за растрату казенных средств, так что Маккенна был ему теперь пожизненный хозяин и господин.

Дэнни передал Маккенне свои заметки:

— Номера машин со встречи Содружества рыбаков. Подписной лист, профсоюз кровельщиков Западного Роксбери, это — из Социалистического клуба Северного берега. Описание собраний, которые я посетил на этой неделе, в том числе — двух мероприятий «латышей».

Маккенна взял у него бумаги и убрал в сумку.

— Хорошо, хорошо. Что еще?

— Ничего.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Я хочу сказать, что ничего больше не добыл, — объяснил Дэнни.

Маккенна бросил карандаш на стол и вздохнул:

— Господи помилуй.

— А что? — Благодаря виски в кофе Дэнни почувствовал себя лучше, хотя и ненамного. — Иностранные радикалы, вот странность, не доверяют американцам. И у них достаточно развита мания преследования, чтобы как минимум предполагать, что я могу оказаться «кротом», и не важно, насколько у меня удачное прикрытие в виде этого Санте. А если они и купятся на эту маску… Дэнни Санте пока не представляет для них интереса. По крайней мере, для «латышей». Им по-прежнему кажется, что я чужак.