Шрифт:
Затем любимым благодетелем стал некто Эпихряс. При нем Цирцея-28 начала изнывать от счастья. Всех сажали скопом и — подряд.
Потом благодетелем сделался некто Пигунай Кувылжик. При нем планета превратилась в сущий рай. Сажали без разбору, но толково.
После него в лютых благодетелях подвизался некто Микарай-фигас.
Тут уж нечего сказать.
При нем планета натурально зажралась. В надежде на освобождение сидели все.
Последним оказался Бячка Елдрапухонь. Был всего святитель и культурный вор. Довел до абсолюта культ дебилов, устремив планету прямо в послезавтра, где она, очаровавшись, так навеки и застряла.
Выпустив всех поголовно, Бячка кончил жизнь печально: при скоплении народа его на кусочки разорвали шлюхи. На Цирцее-28 стало хорошо как никогда.
Вот так все было суетно и бестолково. И от раза к разу — лучше и прекрасней!
Даже появилась песенка с припевом: «Жили не хреново — где-то там смеркалось…»
Это точно. Документами подтверждено.
И — ни малейших исторических накладок, братских войн, долгов национальных, катастроф, ну, ни малейших отклонений в сторону в безудержном движенье к абсолюту.
Право, бестолково…
Для честного историографа — одна тоска: ведь никаких тебе зацепок в прошлом, никаких конфликтов в настоящем, которые рождали бы героев, впрочем, ладно бы героев — попросту незаурядных и толковых индивидов!
Приходилось, ежели приспичит, летописцев выкликать со стороны — ну, скажем, чтобы выделить этап или какую историческую вешку застолбить…
Все было хорошо, все были хорошие, как на подбор, и всем всегда было хорошо.
И не иначе.
Скука и счастливое томленье духа.
Благодать…
Вот куда прибыл и вот где вознамерился с отменным блеском потрудиться на газетной ниве Крамугас, сообразуясь с тем распределением, что было выдано ему на милом сердцу, далеком отныне Бетисе-0,5.
6. Первые знакомства
Звездолет, в плотных слоях атмосферы цепко перехваченный раздвижными посадочными шестами с крепкими сачками на концах, опустился неподалеку от столицы, представительного города Мовыски, и Крамугас, которому еще до вылета было со всей категоричностью предписано, во избежание возможных неурядиц с комплектованием кадров и слежением за таковыми, тотчас явиться на место новой работы, спустился по трапу, влез в первое же встречное мнемотакси и, напряженно подумавши: «В город — к главному редактору, в главную газету, да чтоб быстро и без накладок!», принялся глазеть в окно на невыразительную от сверхскорой езды серую ленту зашоссейных сооружений.
Путешествие прошло нормально, если не считать девятнадцати столкновений с встречными экипажами, тридцати наездов на нерасторопных пешеходов, шести с половиной переворотов и одиннадцати залетов в тупики.
Несколько обалделый от эдакого начала, но по-прежнему бодрый, Крамугас выскочил из мнемотакси и, беспечно помахивая дорожным кейсиком-педерасткой (по-народному — борсеткой) с разными удостоверениями личности и командировочными накладными, без проблем проник с черного хода (поскольку парадный, в силу постоянно меняющихся архитектурных направлений, так и не успели возвести) в здание редакции и тут же могучими потоками, в которых струи нисходящие (даже они!) гляделись все равно восходящими, был стремительно вознесен к апартаментам главного редактора.
Крамугас шлепнулся на пушистый ковер и некоторое время сидел, не шевелясь, ожидая, что вот сейчас его вновь куда-то понесет.
Движение, однако, не возобновлялось.
Тогда Крамугас стеснительно подобрал под себя ноги, обеими руками прижал к груди свой драгоценный кейсик с четырьмя помпезными наклейками домашнего изготовления и, не вставая, начал потихоньку озираться.
Роскошные хоромы главного — а может быть, и всей редакции? — его смутили и подавили совершенно.
Перед ним был напоенный светом зал, лепной потолок которого, имея купольную форму, своею маковкой терялся в невообразимой вышине.
Сам зал был потрясающе огромен. На Бетисе-0,5 таких строить не умели.
Триста сорок семь потрясающих ковров ручной работы (Крамугас не поленился и нарочно сосчитал), вывезенных некогда с Земли — после того, как в меру одряхлевший полупринц Бактро-Яванской федерации Аделаид-Атрофий Пофигон XXXIX всем врагам назло с аукциона продал их в Бразильскую джамахирию, где они затем благополучно провалялись двести восемь лет в подвалах Сызранского пароходства, — украшали стены, остальные пятьсот тридцать два лежали на полу.
Взал вели девять дюжин высоких дверей — очень добротных, сплошь из ценных древесин, с неповторимою резьбою, с медными заклепками, с горящими замками из старинной бронзы, с перламутровыми трафаретками на каждой.
В самой середине зала на обширном постаменте с вязью выбитым названием издания — всеобщей утренней газеты для друзей и недругов «Культурный высев» —помещалась роскошная конторка секретарши.
По сторонам от конторки виднелись виртуозной выделки, полупрозрачные, будто из редчайшего китайского фарфора, ширмочки и шифоньерки; были здесь также тахта шириной в три человечьих роста, сейф — из негорючих и непотопляемых — и, наконец, фонтан в изящном мраморном окладе, заменявший, видимо, и ванну — ежели особенно приспичит.