Мелани несколько мгновений смотрела на меня, вытаращив глаза и открыв рот. Я уже знал, что это означает. «Сейчас заревет!» Но она овладела собой и тихо сказала:

— Как ты смеешь так говорить со мной! Что я тебе сделала?

— Ничего, ничего! И когда ты оставляешь меня в покое, все в порядке. Но я не выношу, когда в мои дела кто-нибудь вмешивается.

Мелани сильно наклонилась вперед.

— Почему же ты, собственно, женился, если… если… тебя не влечет ко мне?

— Ну, бывают разные причины. Фабрика…

— Ах, вот ради чего! — прервала она меня. — Если б отец знал!

Теперь она все-таки заплакала. Но я был разъярен и сказал:

— Отца лучше не припутывай! Он-то и толкнул меня на эту женитьбу, чтобы его предприятие не полетело к чертям.

— Ты лжешь! — прошептала она и посмотрела на меня так, словно я был каким-то чудовищем. — Ты лжешь!

— Нет, не лгу! — крикнул я. — Он просил меня об этом в Санкт-Морице, когда я навестил его там. Ты, может, помнишь, как он выслал тебя, потому что мы хотели поговорить о делах? Так вот, тем делом, которое он имел в виду, и был наш брак. Если ты мне не веришь, спроси у Бетти — она все знает.

— Чтобы отец мог… — растерянно лепетала Мелани. — Чтобы отец сделал такое… А ты, значит, меня вовсе не… любил! Все, что ты говорил, было ложью… ложью! Ты думал только о фабрике… о деньгах думал… не обо мне! Ты бросил Бетти, чтобы… чтобы… Ох, это ужасно, неслыханно!

— Да, так это и было, именно так! — закричал я. — Теперь ты понимаешь, что я имею право любить и целовать других женщин?

Мелани встала. Она все еще всхлипывала.

— Да, понимаю, — чуть слышно произнесла она и, шатаясь, пошла к двери.

Грация не была уволена. И все пошло теперь даже лучше, чем раньше.

Мелани несколько дней не показывалась, а когда я снова ее увидел, можно было подумать, что она переборола себя. Она заговорила так, словно между нами не произошло ничего особенного.

— Извини меня, — сказала она. — Я все основательно взвесила. И попытаюсь быть хорошей хозяйкой, раз я… больше ни на что не годна.

— Вот видишь! — ответил я. — Теперь все будет хорошо. Надо только, чтобы ты захотела.

Я облегченно вздохнул, так как теперь наконец — через столько месяцев после смерти Гассера — между нами опять установились нормальные отношения.

А они были мне настоятельно необходимы. Я нуждался дома в покое и отдыхе, ибо вкладывал всю энергию в преобразование моего предприятия. Нужно было расширить оборот и сократить накладные расходы. Я заботился и о том и о другом, и снова мой коммерческий талант и верность моим деловым принципам очень мне пригодились.

Незадолго до смерти Гассера я наладил производство нового изделия, которое, несмотря на денежный кризис, нашло себе широкий сбыт. Я имею в виду чулки для страдающих расширением вен, которому я дал название «чулок АГА». В особенности Германия оказалась гигантским, неисчерпаемым рынком сбыта. Чтобы усилить сбыт в эту страну, я сам раза два ездил туда и вел там переговоры с заказчиками и разными учреждениями. Благодаря обширным связям в высоких партийных инстанциях, мне удалось получить разрешение на ввоз, в котором другим импортерам отказывали.

Я любил иметь дело с немцами, хотя вначале меня немного коробило, когда приходилось поднимать руку для приветствия. Меня даже представили одному штандартенфюреру. Он щелкнул каблуками и прогнусавил свое «хайль Гитлер». Я ответил таким же образом, а потом пошла обычная игра в вопросы и ответы. Что думают у нас о немецком правительстве, верим ли мы, что будет война, составляют ли у нас евреи такую силу, как раньше в Германии, и так далее.

— Везде боятся, что может завариться каша, — сказал я.

— Ну, где там! — ответил он и высокомерно улыбнулся. — У страха глаза велики. Вот увидите, когда мы ударим по столу, все эти плутократические жидовские и масонские правительства не посмеют и пикнуть!

Я обычно соглашался с такими людьми, хотя и не считал, что они во всем правы. Поэтому они думали, что я из их лагеря, и это было очень полезно для моих дел. Услыхав, что я офицер, они сейчас же начинали говорить о военных вопросах, и я вновь и вновь дивился их осведомленности.

Непрерывно получая из Германии крупные заказы, я должен был позаботиться о дешевой рабочей силе. Мои мероприятия оказались удачными и в этом отношении. За пределами нашего городка я купил дешевую землю и построил на ней три ряда простых рабочих бараков. Жившие в них люди зарабатывали меньше других, зато им почти не приходилось платить за помещение. Конечно, я строго следил за тем, чтобы там селились только такие семьи, где отец и мать, а часто также и дети работали на моей фабрике. Это правило отвечало не только моим интересам, но и интересам самих жильцов. Чем больше членов семьи работало у меня, тем ниже была ставка квартирной платы. Таким способом я обеспечивал за собой возможность полного использования труда этих людей. Если кого-нибудь увольняли за плохую работу, семья не только теряла его заработок, но для нее автоматически повышалась плата за квартиру. Та же мера применялась и в случае болезни, что выгоняло на работу людей, которые без этого охотно полентяйничали бы и затянули срок своего выздоровления.

Кроме того, через посредство одной религиозной организации я выписал пятьдесят молодых итальянок. Этих девушек, понимавших только свой родной язык, размещали по двенадцать душ в комнате. Две монахини присматривали за ними. Они ели за общим столом, довольствуясь тем, что им предлагала фабричная кухня. Кроме того, я выплачивал им небольшие карманные деньги. Многого им не требовалось, так как мы их одевали. По воскресеньям они под предводительством сестер совершали прогулки и пели при этом грустные песни своей родины.