Шрифт:
Комбриг Васильев и здесь не терялся. Он всех заражал неиссякаемым оптимизмом и верой в благополучный исход дела. Правда, мы с тревогой замечали резкие перемены в состоянии его здоровья, хотя он тщательно от нас это скрывал. Уйдя в лес, подальше от глаз, Николай Григорьевич все чаще подносил ко рту кулак и долго надсадно откашливался. В голосе появилась хрипота, высокий лоб покрывался испариной. И тут мы вспомнили то, что говорила нам когда-то Лидия Семеновна Радевич, партизанский врач:
— Берегите Васильева. Это духом он несгибаем, а здоровье неважное. У него плохие легкие, хрупкие. Того и гляди не выдержат. Следите за ним.
Но как было уследить за комбригом, если он все самое тяжелое брал на свои плечи, делил с партизанами последний сухарь хлеба, спал с ними под одной плащ–палаткой, старался ничем не выделяться от других. Да и трудно было в этой обстановке чем-либо помочь ему.
— Ничего не остается делать, как выбираться к своим, — после долгих раздумий сказал комбриг. — Другого выхода не вижу.
Решение было общим. Месяц мучительных скитаний измотал людей. Надо было вернуть им силы.
В ночь на 21 сентября недалеко от местечка Княжий Клин основная часть партизан во главе с комбригом Васильевым пересекла линию фронта. Через несколько дней вышли в советский тыл и остальные. Цель выхода была одна: переформироваться, одеться, вооружиться — и снова в свои родные партизанские леса.
Комбриг сразу же вылетел в Валдай. Вслед за ним туда же отправился Орлов. Партизаны остались отдыхать в деревне Морево Молвотицкого района — на пункте формирования новых партизанских подразделений.
Вскоре после прибытия в Валдай Николай Григорьевич поспешил утешить жену, написал ей, как обычно, немногословное, но бодрое письмо:
«Здравствуй, Нина!
Сообщаю тебе о том, что я жив и здоров.
За последние два месяца мною и моими товарищами много пережито и вряд ли может повториться в жизни… Только русский народ в борьбе за Родину–мать в состоянии драться и переносить такие тяжести и нечеловеческие лишения. Мы дрались с фашистскими гадами до последнего патрона, до последнего вздоха, но мы вышли победителями.
Я отдыхаю вместе с товарищами. Как только встану на ноги и окрепну, приеду к тебе. Прошу тебя, мать и отца не волноваться за состояние моего здоровья. Ничего страшного не произошло, — несколько недель находились в тяжелых условиях, но фашистов били без устали. Немного истощал и простудился, как только поднимусь, окрепну, так скоро буду у тебя.
Температура у меня нормальная, потихоньку начинаю ходить, ноги окрепли. Еще раз прошу тебя, мать и отца не беспокоиться за мое здоровье, силы восстановлю быстро.
Скоро настанет час, когда мы будем вместе.
Твое письмо получил. Спасибо.
Ну вот, кажется, все. Ждите! Скоро буду в Оричах.
Целую. Коля.
10.10–42 г.»
Так думал и мечтал Васильев. Так хотелось думать и мечтать всем нам, любящим комбрига. Но судьба распорядилась по–иному.
Мы, партизаны, были тогда убеждены, что Николай Григорьевич заявит о своей болезни и останется в советском тылу до выздоровления. К сожалению, этого не произошло.
В Валдайской опергруппе комбрига встретили неприветливо. К тому времени состав группы сильно изменился. Полковой комиссар А. Н. Асмолов выбыл на другой фронт. К руководству пришли новые люди. Были здесь и представители Ленинградского штаба. Некоторые из них плохо понимали обстановку, сложившуюся в Партизанском крае, недостаточно знали Н. Г. Васильева — его высокий патриотизм, беззаветную преданность, исключительную честность. Им было досадно, что перестал существовать Партизанский край, который обычно украшал боевые донесения и отчеты. А то, что край уже сыграл свою огромную положительную роль, что в сложившейся обстановке Васильев принял единственно разумное решение, в расчет не принималось.
Как рассказывают очевидцы, кто-то из штабных работников, беседуя с комбригом, допустил бестактность, проявил к нему недоверие.
— Это верно говорят, что бригада, которой вы командовали, распалась, рассыпалась, перестала существовать? — спросили у Васильева.
Комбриг резко и удивленно поднял глаза.
— Кто вам дал такую ложную информацию? — ответил он вопросом на вопрос. — Бригада действует. Она бьет врага под Псковом и Карамышевом. Часть партизан, которые вышли со мной, тоже готовы в поход.
— Значит, вы готовы вести бригаду обратно в тыл врага?
— Готов. Только… — Николай Григорьевич остановился и, пересиливая себя, проговорил: — Только я… болен. Надо бы малость полечиться…
— Покажитесь врачу. Пусть подтвердит.
Васильев вспыхнул. Слова недоверия больно ударили по его самолюбию. Он резко встал и, не простившись, вышел.
У другого подобный разговор, может быть, и не вызвал бы внутреннего протеста. Для Васильева же этого было слишком много. 15 месяцев в тылу врага! На самых опасных участках! И вдруг — такие подозрения? Теперь Васильев не мог настаивать на лечении, он вообще решил не проронить об этом ни слова.
Врач подтвердил болезнь комбрига.
— А может, он трусит? — уже совсем некстати спросили в штабе.
Эта оскорбительная фраза каким-то образом тоже дошла до Васильева. Она окончательно вывела его из себя. Кажется, впервые за время войны комбриг потерял равновесие. На лице его выступили красные пятна. С трудом подавив вспыхнувшее возмущение, он влетел в штаб и хриплым взволнованным голосом заявил:
— Сейчас же еду к месту сбора, формирую бригаду и отправляюсь в тыл. До свидания!
К партизанам Васильев вернулся крайне раздраженным. Никто его не видел раньше таким. Первыми его словами были:
— Кто сказал, что 2–я бригада перестала существовать?! Расстреляю!
В короткий срок из вышедших в советский тыл партизан была вновь сформирована 2–я бригада. Ее возглавили, как и прежде, Николай Васильев и Сергей Орлов. В конце ноября бригада в составе 300 человек пересекла линию фронта и направилась к месту действия — в Серболовский лес.
Снова тыл врага, снова бои. Не успела бригада ступить на землю Партизанского края, как немцы встретили ее карательной экспедицией. Партизаны отразили атаки врага и решили выйти из Дедовичского района в Новоржевский. Такое решение принял Васильев, но сам выполнить его уже не мог.