— Меня радует то, что в этой версии нет судьи.

— Почему же? Две женщины и один мужчина — любовный треугольник. Михайлов охладел к Сошиной, и она находит причину разрыва отношений в сопернице. Она является к ней, чтобы объясниться, в разгар ссоры появляется Аннинский и вступается за жену, Сошина спускает курок ружья, не мешкая звонит Михайлову: «Срочно к Аннинским!» — «Что ты наделала, дура?!» Он приезжает первым и в качестве чистильщика. Запугивает Аннинскую и дает ей инструкции относительно Сергунина. Думаю, в тот момент он уже определился с человеком, которого собрался подставить. В этой версии тесно переплетены любовь, измена, преступление. Если откинуть на сито измену и преступление, то останется любовь. Представь себе Сошину — нескладная и зажатая. И тут же рядом с ней — красавца-мужчину. Рост под два метра, спортивное телосложение, врожденная или удачно приобретенная обходительность. Пара комплиментов, букет роз, вечер в ресторане, и сердце Сошиной растеклось в красивом фантике. С этого момента она готова на все, лишь бы удержать любовника при себе. Она выполняет одну его просьбу, другую, и вот она уже на крючке. А он, сделав свое дело, отвалил от нее к другой. И та тоже перевоплотилась. Помню, я спросил у Аннинского: «В вашем шалаше с новой силой забил источник молодости?» Анну было не узнать. Не буду перечислять все детали, скажу лишь одно: она стала больше любить себя.

— Это просто версии.

— Конечно, — подтвердил я. — Я перебрал все, мне предстоит остановиться на одной.

— Или выдвинуть еще одну, — сказал Гутман — ну вылитый Иммануил Кант, «разрушивший пять доказательств бытия Бога, а потом, словно в насмешку, создавший шестое доказательство». И — как будто испарился. А вместе с ним и его дьявольская свита. Только ветерок поднял с пола и закружил белую визитку с контактным номером Гутмана…

Я вышел на свежий воздух. В этом тупике можно было встретить кого угодно — начиная с чиновника кремлевской администрации и заканчивая бомжем. В этом я убедился, наткнувшись на грязного и небритого типа лет пятидесяти.

— Это что за место? — спросил я его. — Только не говори, что это Новая Константиновка.

— Нет, это Старая Бинарадка, — хрипло рассмеялся бомж.

И я искренне позавидовал этому бесстрашному человеку.

Из тупика я вышел на Куркинское шоссе и наконец-то определил свое местоположение: я в Новобутаково, что на северо-западе столицы, 74-й километр МКАД. Я поймал такси и уже через сорок минут оказался на АЗС «Ромашка». Поглядеть, как я сажусь на свой байк (он так и остался стоять возле компрессора для подкачки колес), вышла заведующая.

— Где вы так долго пропадали? — спросила она.

— Срочный вызов на травматическое оскопление, — ответил я.

— Судя по машине, на которой вас увезли, ваш клиент — большая шишка.

— Да, пришлось повозиться.

Под конец этого дня я невольно припомнил слово «намаяться». Устаревшее словцо, но оно точно характеризовало мое состояние под вечер: я настрадался, намучился, занимаясь утомительной работой; помимо прочего я испытывал тоску. Спиртное только усугубило мое состояние. И хотя уснул я быстро, зато просыпался долго и мучительно, наверное, потому, что боль в голове была тупой и ноющей. Была бы она острой, я бы проснулся моментально… Я еще не открыл глаза, но сообразил, что нахожусь в спортзале и в руках у меня — тяжеленные гантели, и я никак не могу их поднять.

Я силился вспомнить, что мне снилось. Для меня это было важно. Не вспомнить — это все равно что не поднять какую-то вещь, которую ты уронил: зажигалку, степлер со стола, монетку из кармана…

Наконец я вспомнил: мне снился чертов дебаркадер. Я на его борту в качестве пленника, и туда меня домчала быстрая, как ветер, смоляная «Ауди» с Гутманом за рулем. Он поворачивает ко мне голову, услужливо улыбается и говорит: «Приехали, Павел Ильич». Нажимает какую-то кнопку на панели приборов, и пол подо мной проваливается. Я падаю, падаю, падаю… Забвение. Короткое, но все же забвение, утрата. Открываю глаза и вижу луну. Я пялюсь на нее бесконечно долго — минуту или две, столько времени мне требуется, чтобы прогнать иллюзию: то, что я принял за луну, оказалось иллюминатором. И за этим круглым окошком висит утренняя пелена тумана.

Утро?!

Не может быть!

Сколько же я провалялся без сознания?

Мои руки связаны — отсюда связь со спортзалом и гирями. И — снова ошибка. Мерклый свет, проникший в трюм с улицы, позволяет мне рассмотреть свои руки. Отекшие, они не слушаются; видимо, веревки или пластиковые хомуты, позаимствованные у Чиркова, совсем недавно кто-то срезал. И этот кто-то обладал светлым чувством сострадания и черным — юмора.

Я встаю и на ватных ногах приближаюсь к иллюминатору. Видимо, удар по голове разбудил во мне печальные и какие-то поэтические нотки. Я думаю о том, что время навигации подошло к концу… «Нет зрелища печальнее на свете…» «В багрец и золото одетые леса…» Пожалуй, впервые я разглядываю строчки классиков в береговой линии. Их бессмертные строки оживают и рождают эту картину. Я любуюсь ею, и слов у меня не находится. Я вижу, как падают листья, выплетая на сырой земле неповторимый узор. Я заглядываю в недалекое будущее и вижу, как сверху этого пышного ковра ложится другой, сотканный из сонмища снежинок…

Я вспомнил свой сон, и мне немного полегчало. В этой связи я понадеялся, что утро не пройдет в тягостных чувствах пусть незначительной, но все же утраты.

Майор Михайлов был не в восторге от моего визита в полицейское отделение. Он мог отказать мне в приеме, не выставляя ничего в качестве благовидного предлога, однако, продержав меня в коридоре на стуле десять минут, выглянул из кабинета и кивком головы пригласил войти.

— Присаживайся. Что у тебя?

— Один вопрос: когда с меня снимут обвинения в краже магнитолы?

— Может быть, уже завтра.

— Значит, кое-что произошло сегодня, — проявил я сообразительность.

— Сегодня утром мы еще раз допросили Аннинскую. Мы не раскрывали всех карт, и до сегодняшнего дня она ничего не знала об убийстве Николая Сергунина.

— Вы так долго молчали? — не удержался я от насмешки и глядя на Михайлова, как на Николая Второго: он все время «мыкал», как будто сам лично не участвовал в расследовании или даже не был способен самостоятельно принять какое-нибудь решение. Я легко представил, с чего начался сегодняшний допрос Анны: не называя конкретной фамилии, Михайлов сообщил ей, что такого-то числа опергруппа обнаружила человека с удостоверением на имя Виталия Аннинского. Это известный прием, когда фигуранту уголовного дела сообщаются сведения о главном событии, но умалчиваются обстоятельства. Реакция обвиняемого — вот цель этого тактического приема. Я бы и сам так поступил.