Аннинский кинулся к двери, избавляясь наконец-то от ножа… Я всегда говорил ему: «В драке всегда прижимай подбородок к груди». Но все впустую. Вот и сейчас его подбородок был высоко поднят. Стесненный узким дверным проемом, я все же изловчился в коронном апперкоте. Виталик рухнул на пол. В одном дюйме от выхода. Отпихнув с порога ружье, я захлопнул дверь и сполз вдоль нее на пол. То же самое с другой стороны сделал Аннинский. Соприкоснуться нашим головам не дала толстая дверь с кремальерой…

В ступоре я находился считаные мгновения. Рывком поднявшись на руки, я потянул дверь на себя: я не мог дать сгореть заживо человеку. Дверь подалась с оглушительным грохотом, и меня взрывной волной отбросило к переборке. Огненный вал вырвался из машинного отделения и растекся по стенам соседнего отсека. Я оказался внутри огненного мешка. Закрыв голову руками, я ждал конца — как страшной боли…

Но огонь схлынул так же быстро, как и накатил, не опалив меня, и теперь он бушевал в машинном отделении. Но ему на смену пришел едкий черный дым. Я бросил взгляд на дверной проем, где пламя пожирало тело Виталия Аннинского, и рванул по лестнице наверх. Меня в этом забеге опережал дым, но я точно знал — я успеваю.

Я освободил кнехт от швартова и спрыгнул в баркас. Разгорающееся на сухогрузе пламя помогло мне сориентироваться. На рулевой панели я отыскал кнопку «Пуск». Мотор долго не хотел запускаться. Наконец, когда баркас отнесло течением от сухогруза на пятнадцать-двадцать метров, двигатель завелся. Направив баркас к берегу, я кинулся за своей одеждой…

Через двадцать минут баркас ткнулся в берег Новой Константиновки. Заглушив двигатель, я минуту или две просидел неподвижно. Среди контактов в телефонной книге я выбрал номер Гутмана. По привычке считал гудки. Он ответил мне бодрым голосом, когда я насчитал восемь гудков.

— Это Баженов. Слушай меня внимательно: ситуация непростая. Но… я закрыл дело.

Пауза.

— Ты узнал, кто убил Аннинского?

— Я.

Пауза — уже с моей стороны.

— Я убил его. Только что. Я обещал тебе позвонить, когда закрою дело, я обещание выполнил.

— Тебе нужна помощь?

— Пожалуй, да. Я не в том состоянии, чтобы вести машину…

— Диктуй адрес.

— Новая Константиновка, что в Твери. Улица тут одна. Напротив дома 45 причален баркас.

«Ауди» с отсечками, которые действительно отсекали гаишников, показалась в начале улицы спустя два часа с четвертью. Я оставил баркас и вышел навстречу. Место переднего пассажира оставил знакомый гигант в черном костюме и ловко обыскал меня. Наконец он приоткрыл заднюю дверцу машины ровно настолько, чтобы я смог протиснуться в салон. Как только он занял свое место, машина тронулась в обратный путь.

Гутман сидел рядом со мной, но я даже не взглянул в его сторону. Мне было тяжело и больно, и мысли мои черным дымом крутились вокруг всепожирающего огня в машинном отделении… Я должен был поблагодарить Гутмана за его участие, но не знал, с каким коэффициентом подойти к этому вопросу. И тут вдруг я вспылил:

— Кто я для тебя?! Вскочившая на теле бородавка? Ты примчался не на помощь, а потому что бородавка вдруг зачесалась! Что ты знаешь обо мне? Ничего! Хотя тебе кажется, что очень много. Мне казалось, я своего единственного друга знаю, как себя, но видишь — ошибся. Все мы ошибаемся и боимся. А его испуг был двойным: офицер полиции, экс-оперуполномоченный следственного комитета — и в таком дерьме! Но он не был одинок. Их, таких оборотней, — целая стая… А знаешь, он был в числе моих подозреваемых, когда мы с ним шли по следу банды «Бешеных псов»… Мне не хватило мгновений, чтобы спросить у него, что он чувствовал, когда убивал себе подобных, что испытывал, когда вспарывал живот тому мелкому торговцу наркотиками и обрубая след, который через него вел к нему? Что чувствовал, когда всаживал в Перевозчикова пулю за пулей? Что испытывал, когда «четвертовал» Сергунина? Понимаешь, не хватило мгновений, чтобы задать эти вопросы. Но беда в том, что у него не хватило бы вечности, чтобы ответить на них…

— Хочешь выпить?

— А закусить у тебя найдется?! — все еще кипятился я.

— Конечно.

— Чтобы и то и другое сразу — это редко бывает, — сбавил я обороты. — Сегодня какой день?

— Пятница.

— Вот по пятницам я чувствую себя отвратительно. Обиделся?

— Нет, — Гутман покачал головой. — Я диктую правила. Если сегодня я пущу газы в машине, завтра ты мне будешь подражать. Если ты испортишь воздух, я тебя вышвырну на дорогу.

— «Принц и нищий», — усмехнулся я. — Читал в детстве. Согласно сюжету мы должны поменяться местами…

— Даже не надейся.

Служебная машина была полностью укомплектована. Вряд ли в багажнике завалялся ключ «на 13» (мордоворот за рулем повертел бы его в руках, пожал устрашающе широкими плечами: открывашка, что ли? — и выбросил), а вот коньяк и узкая, как для текилы, рюмка нашлась. Гутман не побрезговал выпить из нее после того, как ее «завальцованного» края коснулись мои разбитые в поединке с Аннинским губы. Живительная влага потекла по нашим с ним жилам, и я почувствовал некое родство с ним.

Чем ближе к финишу, тем меньше перекрестков. Мне осталось пересечь только один, и перекресток этот носил имя Анны Аннинской.

Гутман сделал мне одолжение и подвез к знакомой до боли шестиэтажке, окантованной желто-зеленым бордюром. Я набрал номер квартиры и ждал, прислонившись к переговорной решетке лбом. Я ждал ответа с чувством легкого сожаления: «Вот откуда перемены в твоей жизни и в твоем образе: деньги, а значит, благополучие. Ты переживала влюбленность в саму себя — новую или обновленную, поймавшую брошенный богом подарок…»