Шрифт:
Ночь Падения, как странно наблюдать жизнь, тонкой струйкой текущую от тебя к чужому человеку! Течет, течет, не остановить.
Вроде бы и высокая кровь, одна из шести старейших фамилий, выше — только алая императорская, кровь повеления, а не подчинения, но течет.
Ни «блока», ни «хлыста». Ничего перед пустотой. Откуда ж такая сила?
Я еще держал сюртучного левой, но слабел с каждой секундой.
Выглядывал из-за стойки желто-розовый официант, барахтался где-то внизу красно-белый, с суриком, дядя. Золото, серебро — оживали блезаны.
Умирать почему-то было не страшно.
На юге нет-нет и продирал холодок, в плен бы, думалось, не попасть, с тропы бы не навернуться. На «Касатке» в царь-шторм, помнилось, дрожал в трюме. А здесь…
Место, что ли, было не то.
В сломанной руке чужеродно болтался «Фатр-Рашди».
Двуствольный, второй ствол под первым, еще заряженный.
На короткий срок заставить слушаться сломанную и даже отрубленную руку я мог даже без ученичества у Огюма Терста.
Вяжешь жилки узлами — и вперед! Останешься жив — распутаешь.
«Гром заката» дрогнул, выцеливая голову сюртучного с подрезанными у ушей волосами. Если уж в голову не поможет…
Пистолет пыхнул огнем.
Сюртучный дернулся, развороченный свинцом левый глаз у него лопнул брызгами, второй, остеклянев, закатился под веко.
Я оторвал от шеи чужие, уже безвольные пальцы.
Ну вот, подумал, значит, в голову помогло. Меня шатнуло. Затем свалило под стол. Взгляду в вышине открылась лепнина ресторанного потолка.
Рядом завозился дядя Мувен.
Перед тем, как потерять сознание, я услышал, как он причитает:
— Какая утка была! Какая утка!
Глава 2
Частный пристав был замечательно красноморд. Темно-зеленый мундир только оттенял цвет лица. Стремились ввысь завитыми концами усы. Свежая царапина, обработанная йодом, кроила щеку.
— Итак, — пристав оглядел нас, чуть склонив голову, — случай не рядовой.
Я, дядя Мувен, Майтус, который наотрез отказался оставлять меня без своей охраны, и официант расположились на стульях перед столом. Трое блезан занимали скамью у стены. Четвертый, подпоручик низкой крови, до сих пор находился в больнице.
— Не рядовой.
Регистратор за конторкой скрипел пером. Статуей стыл в углу полицейский при ружье. В большое окно заползал угол здания Городского Собрания. Вдалеке синел склон холма.
Пристав вышел из-за стола и оказался малорослым и упитанным.
— Господа, — он прошелся перед нами, — мне хотелось бы, чтобы все, сказанное здесь, не покинуло этого кабинета.
Он приподнялся на носках.
— Конечно-конечно, — сказал дядя.
Майтус хмыкнул. Я качнул рукой на перевязи.
— Нападавший опознан, — продолжил пристав, расценив молчание остальных как согласие. — Это Тобиас Лобацкий, служащий казначейства. Вдовец, пятьдесят три года. Посещал ресторан ежедневно. Да-с. И вот…
Он замолчал, повел плечами, про себя, видимо, представляя, как некто рядом, как Лобацкий, вдруг сходит с ума, посмотрел на поясной императорский портрет на стене.
— Что интересно, характеризуется он положительно, ни в чем предосудительном замечен не был, образ жизни вел замкнутый.
— А кровь? — спросил я.
— Во-от! — протянул, воздев короткий палец, пристав. — Кровь, оно самое. С кровью у господина Лобацкого дело швах.
— Гомункулус? — спросил дядя.
— Боюсь, все еще хуже. Господа блезаны…
Поручики встали.
Оказавшись рядом, пристав каждому сердечно пожал руку.
— Не смею задерживать. Не смею, не смею задерживать.
— Но как же… — возразил тот, которого я еще в ресторане определил Оггерштайном, белокурый, с тяжелой челюстью. — А они?
Он, набычившись и глядя почему-то на меня, встал в дверях.
Пристав обернулся.
— Ах, да, господин Фитанги…
Официант поднялся с явным облегчением на лице.
— Могу идти?
— Да-да, тоже на выход, — пристав дождался, пока официант протиснется между Оггерштайном и дверной створкой. — Всего доброго.
— А эти?
Упрямый поручик указал на нас подбородком.
— С этими господами, — улыбнулся ему пристав, — у нас будет приватный разговор. Почти дознание. А вам надо в полк.