Жгутов все следил за чайками, как будто ждал от них сочувствия.

– Не знаю я, Фома Тимофеевич, – сказал он, – сам ничего понять не могу.

Капитан отошел от моториста, пососал трубку, даже не заметив, что она погасла, прошелся взад-вперед и, остановившись перед Жгутовым, сказал спокойным голосом:

– Даю тебе полчаса. Если через полчаса мотор не наладишь, в первом порту списываю, и пойдешь под суд, ясно?

Жгутов кивнул головой и молча спустился вниз.

– Заметь время, Степа, – сказал Коновалов.

– Десять часов восемнадцать минут, – ответил Степа и добавил успокаивающе:

– Что вы припугнули Жгутова, это, конечно, Фома Тимофеевич, правильно, но вообще-то ничего страшного, даже если он к вечеру отремонтирует. До Черного камня ходу час, ну полтора, значит, так и так с утра торговать начнем… А погода славная. В крайнем случае поболтаемся несколько лишних часов.

– Да знаешь ли ты, Степан… – рявкнул капитан на Новоселова и вдруг осекся. Он кинул взгляд на нас с Фомой, помолчал, пососал трубочку и закончил совсем спокойно: – Вообще-то, конечно, ничего страшного.

Он мог бы и закончить свою мысль. Я все равно все вспомнил и все понял: во второй половине дня нас ждет шторм, до второй половины дня, часов до трех, осталось пять часов. А если за это время мотор не будет починен?

Я посмотрел на Фому и встретил его наблюдающий взгляд. Он думал: понимаю ли я, чем нам грозит остановка мотора? Он-то, конечно, давно уже все вспомнил к сообразил. Боюсь, что вид у меня был неважный, но все-таки мне удалась сказать довольно спокойно:

– В самом деле, поболтаемся в море, даже интересно.

В глазах Фомы я прочел одобрение. Он понял меня. Он понял, что я хотел ему дать понять: всё, мол, помню, всё знаю, но не бойся, буду держаться.

Фома молча кивнул мне головой.

Ох, и медленно же тянулось время! Фома Тимофеевич вошел в рулевую рубку и тихо разговаривал со Степаном. Я знал, о чем. Он сообщал ему о прогнозе погоды и предупреждал, что надо скрыть это от нас и от Глафиры. Через полчаса опять вызвали Жгутова. Жгутов оправдывался и клялся, что он не виноват, обещал все исправить, но прошел ещё час и два, и по-прежнему была тишина, по-прежнему мотор молчал. Глафиру капитан услал вниз, велев ей все готовить к торговле, чтобы, как придем в Черный камень, можно было сразу пускать народ. Глафира сказала, что у неё все готово, но капитан на неё так прикрикнул, что она прямо скатилась вниз. Она понимала, что происходит что-то нехорошее, и понимала, конечно, что Фома Тимофеевич хочет её убрать с палубы. Ослушаться капитана она не решилась и, наверное, бедная, сидела внизу, обмирая от страха. Во всяком случае, время от времени из люка показывалось испуганное её лицо, но, как только Фома Тимофеевич к ней поворачивался, она точно проваливалась вниз.

Было около двух часов, когда капитан начал внимательно вглядываться в небо.

– Будто облачко? – негромко спросил он Новоселова.

– Похоже на то, – ответил Степан.

В это время на палубу поднялся Жгутов. Вид у него был очень жалкий.

– Разбирать надо мотор, Фома Тимофеевич, – сказал он, глядя в сторону.

– Да ведь ночью же ты разбирал? – спросил капитан.

Жгутов молчал.

– Ну, говори, разбирал или нет?

Жгутов молчал. Фома Тимофеевич подошёл к нему, взял его двумя руками за плечи и притянул к себе.

– Может, обманул? – тихо спросил он. – Может, не ремонтировал? Ну, говори!

Жгутов шмыгнул носом и, с тоской глядя вдаль, сказал:

– Обманул, Фома Тимофеевич.

– Так, – кивнул головой Коновалов. – Где ж ты ночью-то был? Спал, бездельничал?

– Гулял с ребятами, Фома Тимофеевич, – сказал Жгутов, – всю ночь гулял.

– Что ж ты думал? – спросил капитан. – На что надеялся?

– Думал, до Черного камня добежим, – жалобно тянул Жгутов, – а там отремонтируюсь.

– Совесть прогулял, Жгутов, совесть! – чуть не шепотом сказал Фома Тимофеевич. – Честь потерял. Какой же ты негодяй, Жгутов! – Он в ярости занес кулаки над Жгутовым, но, сдержавшись, опустил их. – Как с мотором? – спросил он.

– Фома Тимофеевич, – захныкал Жгутов, – дайте мне три часа. Я разберу мотор. Я успею. Видите, безветренно, небо чистое. Я буду как чёрт работать. Дайте мне три часа.

– Три часа тебе дать? – спросил Коновалов. Он взял его за плечо, подвел к борту и показал на горизонт: – Видишь облачко? Посмотри хорошенько. Это шторм на нас идет. А мы убежать не можем и выстоять не можем. А у нас дети на борту, Жгутов. У нас женщина на борту. Кто отвечать будет? Ну, ты пойдешь рыбам на корм. Ты заслужил, а они при чем?

– Виноват, Фома Тимофеевич, – сказал дрожащим голосом Жгутов. Он, кажется, очень перепугался.

– Десять минут я тебе даю, – сказал капитан. – Кровь из носу, чтоб мотор работал, ясно? Иди.

Жгутов пошел по палубе, дошел до люка и остановился. Глафира, растерянная, испуганная Глафира, стояла на трапе, до пояса высунувшись из люка. Достаточно было посмотреть на её лицо, чтобы понять: она слышала весь разговор. Она знала все. Надо же было столько лет бояться моря, решиться наконец выйти в безопасное плавание и сразу попасть в такую катавасию!