Я посмотрел на неё удивленно и сказал:

– Не знаю, что ты там придумала, мы тебе ничего не врали. Правда, Фома?

– Конечно, правда, – подтвердил Фома.

– Ой, вруны, ой, вруны! – ликующе закричала Валя. – Так я вам скажу: никому не нужно картины сейчас собирать и книги, а собирать нас заставили, чтобы мы забыли, что нас укачивает и что опасно. Что, верно? Ну, верно?

Для неё, кажется, в эту минуту самым важным было уличить меня и Фому, что мы ей будто бы врем. Вот сразу и видно вздорную девчонку. Мужчина в таком случае промолчал бы. Это же не злостная ложь, для неё же делают, чтоб ей лучше было. Ну, поняла и держи про себя, что поняла. Так нет, надо поднимать шум и ставить всех в неловкое положение. Я пробормотал, что я, мол, не знаю, о чем думал дядя Степа, но что, уж наверное, он плохого не думал. Словом, постарался замять разговор. Но Валька бушевала.

– Покраснел бы хоть! – возмущенно говорила она. – А значит, про рыб Жгутов говорил, потому что сказка такая? Ну, говори!

– Ну, есть такая сказка, – хмуро подтвердил Фома.

– Ох, и врешь, ох, и врешь! – Валька даже зашлась от возмущения. – Про рыб это говорят, что, мол, потонем все, что, мол, к рыбам пойдем. Что я, не знаю, да? Съел? А про белье, думаешь, не знаю? Это у моряков такой обычай: если тонуть приходится – чистое белье надевают. Что, не знаю, да? Съел?

Мы постарались ей объяснить, что все это говорил Жгутов, а он болтун и ни один человек ему верить не станет, да ещё, может, он и говорил-то нарочно, чтобы напугать.

– Нарочно? – кипела Валя. – А спасательные пояса велели надеть тоже нарочно? Чтобы напугать, да? Сказали бы прямо: тонем. Так нет, обязательно надо врать. Порядок, мол, такой, полагается. Ну, вы-то, мальчишки, всегда были лгунами, с вас и спрашивать нечего, а дядя Степа зачем?

Взрослый и не болтун, а маленькую обманывает. Это хорошо, да, хорошо?

Фома прямо а отчаяние пришел. Он махнул рукой, сел на койку и сказал: – Нет, Даня. Если бы у меня была такая сестра…

Разве Валя даст кому-нибудь договорить!

– Теперь я же и плохая! – возмутилась она… – А вы честные, да? Ну, сказали бы прямо: «Опасность большая, но ты, Валька, не трусь». А я и не трушу. Я всё равно не трушу. Вот. Съели? Да, съели?

И только Валя успела это сказать, как вдруг мы услышали громкий рев, разом покрывший и шум бури и плеск волн. Будто какое-то страшное морское чудовище сердито и разъяренно ревело.

– Что это? – испуганно спросил я.

– Судно гудит, – ответил Фома сердито. Поначалу он тоже, кажется, испугался, и ему было стыдно за это. – Похоже, что траулер. У траулеров такие гудки.

Я хотел спросить Фому, хорошо ли это, что рядом с нами траулер, сможет ли он нам помочь или в крайнем случае принять нас на борт, но я не успел. Началось что-то страшное. Бот положило на борт. Я вылетел из кубрика в магазин, ударился о стену, потом ударился о книжные полки» на меня полетели книги, и я был так ошеломлен, что даже не чувствовал боли, когда толстые тома с размаху меня ударяли. С отчаянным воплем мимо меня пролетела Валя. Я увидел Фому, стоявшего на четвереньках, белое, испуганное лицо Глафиры. Голоса её я не слышал, то ли потому, что она и в самом деле молчала, то ли потому, что меня оглушило. Свет мигнул, мигнул ещё раз, погас, снова зажегся и наконец погас окончательно. Страшная это была минута. Потом наступила тишина, то есть волны по-прежнему били о борт, по-прежнему судно качалось, по-прежнему доносился с палубы свист и вой ветра, но по сравнению с тем, что было, казалось, что наступила тишина и покой.

Не знаю, сколько времени я лежал оглушенный, растерянный, не испытывая ничего, даже страха. Потом в темноте я услышал голос Фомы:

– Валька, – спросил он, – ты где? Даня!

Потом чиркнула спичка, и я увидел в темноте лицо Глафиры и спичку, прыгавшую в её руке. Она сняла со стены фонарь и никак не могла зажечь, потому что рука так прыгала, что все не попадала на фитиль. Наконец фонарь разгорелся, и тусклый свет осветил магазин, покосившийся прилавок, разбросанные книги. Фома стоял, держась за переборку. Валя лежала неподвижно. Глафира стояла, держась за прилавок, вглядываясь в окружающую полутьму, поднимая фонарь дрожащей, прямо-таки прыгающей рукой.

– Все в порядке, – сказала Глафира таким голосом, что было сразу ясно, что все ие в порядке. – Все в порядке, – повторила она, – ничего страшного. Это часто бывает в море Даня, ты цел? Валя! Где Валя, ребята?

– Валя здесь, – сказал я, и боюсь, что мой голос тоже звучал не очень бодро. Я помолчал и неуверенно спросил: – Это что? Это уже конец, Фома?

– Не знаю, – хмуро сказал Фома. – Я такого ещё не видел.

– Какой конец? – удивилась Глафира. – Что вы болтаете вздор, ребята? Слышите – и мотор работает.

Ещё одни фонарь появился в полутьме. Это из машинного вошел Жгутов. Бледный, стоял он, высоко поднимая фонарь. Долго ов» даже слова сказать не мог. Он только глотал воздух, так ему было страшно. На* конец он спросил, с трудом произнося слова:

– Всё уже? Выключать мотор?

– Тебе кто приказывал мотор выключать? – крикнула ему Глафира. – Ну, говоря, приказывая?

– Нет, – сказал Жгутов. – Не приказывай. – И вдруг выкрикнул громким, тонким голосом: – Но ведь всё уже, видите, всё уже!