— Твой отец где? — спросил я.

— В степь подался.

— А о моем отце ничего не слыхал?

— Нет. Вот учитель наш в грудь ранен.

— Как он попал?

— Из берданки стрелял… А что ты, — Павлушка оглянулся, — что о Харитоне не спросишь?

— Страшно! Ну, уж говори, где они с Мишкой?

Павлушка прищурился и тихонько присвистнул.

— Убиты? — схватил я его за руку.

— Нет, — шепнул он.

— Арестованы?

— Надо сперва найти их.

— Ну?

— То-то. Как ни искали их, как ни допытывались, ровно сквозь землю провалились.

И еще тише Павлушка зашептал:

— У Харитона потайное место есть. Пещера Лейхтвейса.

Павлушка улыбался. Мы невольно обнялись.

— Вот какими надо быть, — сказал я. — Хочешь таким?

— А ты что же думаешь, — ответил он, — подрастем и будем такими.

— Ну, я пойду домой. Мать мою видел?

— Она убегала с ребятишками. Теперь, чай, пришла… Обыск у всех идет. Рожь и овес подчистую выгребают.

Я направился домой. Посредине улицы обоз. Сзади подвода Настиного отца.

— Куда повезете? — подошел я к нему.

— На станцию.

— Чей хлеб?

Настин отец ответил угрюмо:

— У всех отбирают. Этот воз у Василия Госпомила выгребли.

— Он ведь не ездил.

— Мало что! И еще раз его выпороли. Залез в сусек и кричит: «Не дам!» Иди-ка ты. Драгун скачет.

Робко открыл я дверь нашей избы.

— Живы?

— Мамки дома нет, — ответ–ил Филька.

— Где она?

— Отливает тетку Марью водой. Солдаты насмерть изуродовали.

— А тятька?

— На печи в углу.

— Отец! — крикнул я. Никакого ответа. — Спит, что ль?

— Боится. Не трогай его.

— А ты где был? — спросил Фильку.

— В погребе сидел.

Вошла мать, с ней Мавра и моя нареченная теща. Глаза у них заплаканы.

— Вы что? О чем плачете?

— Кому теперь нужны сироты. Пять человек оставила.

— У нас обыска не было?

— Был, да в сусеках пусто. Отца вон отстегали.

— Как? Ему тоже попало? Тятька–а!

Не то вздох, не то стон послышался с печи, а потом сложные причитания:

— Господи Исусе, помилуй нас, грешных, помилуй… святая троица, избави нас от напасти, избави… Пантелеймон великомученик, исцели нас, исцели…

И не введи ты нас во искушение, и пронеси ты, господи, эту грозу, растуды ее мать! — внезапно закончил он.

Первый раз в жизни я слышал, как отец выругался. Я невольно улыбнулся и крикнул ему на печь:

— Тятька, не кощунствуй!

— Что?

— Не ругайся! Поп грехи не отпустит.

Отец немного помолчал, затем вдруг так нескладно, шиворот–навыворот выругался, что все бабы, я и Филька невольно засмеялись.

— Это что тебя черти дерут? Что это ты в батюшку запустил? — сквозь смех сказала мать. — Аль казака позвать?

— Не надо казака, — отказался отец.

— Уму–разуму научит.

— Научили, хватит.

— Поумнел, коль тебе, вояке, всыпали?

— Аж бы не арестовали, а истину я познал.

— Чего? — не поняла мать.

— Увидишь, — загадочно сказал отец.

— Слезь, печку проломишь. Болит, что ль, рука?

— Душа болит! — со злобой крикнул отец. — Душу обернули. Греха теперь не боюсь.

— Го–осподи, с ума сошел мужик, — радостно протянула мать. — И греха не боится, и ругается взаправдышно. Никак ты стал похож на других!

Отец опять несуразно выругался. Мать так и вскрикнула довольным голосом:

— Вон, дьявол, как научился лаяться-то! Ведь теперь от него житья не будет.

Я вышел на улицу. Совсем темно. Подвод уже не было. Село как бы вымерло. Огонь виден только в доме попа.

«Поджечь бы. Всех их там спалить».

Не раздеваясь, голодный, я лег в мазанке и. сразу уснул.

Утром никто меня не будил. Проснулся поздно, а стадо еще не выгнали. Не заболел ли наш старик? Пошел к нему. Что это? Возле его избы пять верховых. Из сеней соседей глядит народ. Я повернул обратно, но навстречу шел Ванька.