Отец оживился. Думает: «Слава богу, сын взялся». И уж сам расщедрился:

— Куда ни шло, сынок, две четверти овса при ложу. Изба у нас… до первого ветра, — снесет.

И начались наши мечтания. Домечтались до того, что и телку надо «пихнуть» в избу, а избу поставит нам дядя Федор, брат матери, плотник. Только где готовый сруб подыскать?

Начали гадать, сколько будет стоить новый, если купить на станции, и сколько, если попадется где-нибудь у мужика. Я пошел дальше. Как ни плоха наша изба, из нее три стены, гляди, выйдет. Поставить на глину.

— Вот и пятистенка у нас, — торжествую я и уже представляю свой дом.

— На глину можно. Глина удержит, — соглашается отец. — Глина, она, сынок…

Но он не договорил. Дверь в амбар распахнулась, и показалось испуганное лицо матери.

— Эй, ты, чего сидишь? Не слышишь, что там идет? — и она указала по направлению к улице.

— Пожар, что ль? — вскочил я первый..

— Похуже, Петя. Скотину на войну забирают. Рев-то слышишь?

Рев действительно слышен. Я и раньше его слышал, но думал — стадо пригнали.

Идем с матерью домой, отец торопливо запирает амбар и спешит за нами.

— Ведь у нас-то не отберут? — говорю матери.

— Телка так и ухнет. Я Ваське велела ее на гумно гнать. Вон она, — указала мать.

Телка была не на гумне, а в коноплях, в борозде. Туда загнал ее Васька.

— Что же, даром они отбирают? — спросил я, так как при мне еще не было этого.

— Казенна расценка, — сказала мать, а у самой зуб на зуб не попадает.

Вообще-то мать боится всякого начальства, а тут даже, как она говорит, «два с ружьями».

— Да не бойся ты! — успокаиваю мать, но меня тоже трясет.

Вдоль улицы ехали две подводы. Сзади к телегам были привязаны несколько коров и телок.

Двое военных, староста, писарь, еще один в штатском и двое понятых шли вдоль изб. Впереди — писарь. В руках у него список.

Останавливались не у каждой избы. Сейчас задержались у Никишиных. Старик вышел босой и сразу начал что-то кричать, размахивать руками, но со двора уже выводили телку. Ее начал ощупывать незнакомый толстый человек.

— Сколько? — спросил его военный.

Не задумываясь, тот ответил:

— Семнадцать.

Старик снова принялся размахивать руками, кричать. Но военный тихо и ласково ответил ему:

— На войну берем, старина. Солдат надо кормить!

— У меня двое воюют, — прохрипел старик.

— Вот им и пойдет.

— Мне тридцать дает лавочник.

— То лавочник, а то казна.

— Дурак — не отдал! — воскликнул старик со слезой.

— Не умен, выходит, — согласился тот.

И оба военных весело рассмеялись.

Мать стоит в двери и дрожит, будто ее лихорадка треплет. Отец рядом со мной. Он без шапки. Лысина его блестит на солнце.

— Тятька, — шепчу ему, — я буду с ними говорить.

Быстро бегу в мазанку, надеваю на шею косынку, кладу в нее руку.

Вот они все ближе, ближе. Пройдут или остановятся?

— Здорово, солдат, — не доходя, говорит писарь. Я отвечаю. Он кивает на руку: — Болит?

— Да, не заживает.

Еще что-то хотел он спросить, но уже подошли все. Я смотрю на военных. Один из них унтер, второй — прапорщик.

— Здравствуй, — говорит прапорщик тихо.

— Здравия желаю, ваше благородие, — отвечаю я не спеша.

— Давно с фронта? Что с рукой?

Вынимаю из косынки руку, показываю. В глазах его пробегает не то сочувствие, не то брезгливость.

— У них телка, — вдруг выпаливает староста.

Прапорщик смотрит на старосту, потом опять на меня. И не старосту, а меня спрашивает:

— Это ваша изба?

— Да, наша.

— Как вы в ней живете?

— Я ночую в мазанке, а остальные в сенях.

Плохо живете, воин. У вас есть лишний скот?

У меня ноги задрожали.

— Телушка есть, верно. Только, ваше…

— Самим нужна?

— На избу мы ее хотим продать. Телушка-то дрянь.

Мать вышла. Лицо у нее синее, губы почернели.

— Господа хорошие, не отбирайте. Люди знают, как живем-то. Ранетый вот, да на войне трое, да пятый готовится, — сразу выпалила мать.