Жемчужный одернул бушлат, помахал рукой в сторону вестового. Строем перед командиром прошли танцующим шагом кони со всадниками. И всадники подняли обнаженные сабли для салюта. Один из них, его заместитель и почти комиссар, учивший всех бойцов стихам о том, что покой нам только снится, с перевязанной щекой — очевидно, болели зубы, — гаркнул:

— Смирно!

Эскадрон выстроился полукругом.

— Передаю поручение ревкома. Краснознаменный эскадрон оставляет в честь революционных заслуг красного командира, чекиста Матвея Ивановича Жемчужного, боевого коня и шашку ему на вечное владение!

Затихли геологи, топографы застыли в торжественном молчании.

— К троекратному залпу то-всь!

Ну вот и прогремели выстрелы. В мирной тишине. А что же остается? Поморгать глазами, освободиться от сладкой набежавшей слезы и встрепенуться всем нутром и благодарной навсегда душой, когда ему подвели стройного жеребца и вручили шашку с орденом Красного Знамени на эфесе.

— Ну вот… Спасибо, родные!

Грузно, но ловко матрос забросил на седло свое тело, рванул поводья. Оглянулся. За ним не спеша шел наметом эскадрон.

Он гикнул и услышал, как за спиной, табунно ушибая степь, затопали копыта.

Он выводил эскадрон в степь, навстречу простору. Эх, в последний раз почуем травушку и дорожную пыль!

В прощальный час плечом к плечу погоним коней, и пусть запылится золотым облаком наплывающая дорога, пусть выглядывает из-за туч любопытное солнце, пусть сверкают дула винтовок и лезвия сабель от яростных его лучей, в которых щедрое солнышко само плавится от своего изобильного света.

Пусть по этой притихшей предгрозовой степи, уходя в тревожное небо, разнесется песня о том, как родная меня мать провожала, о том, как тут вся родня набежала, и еще о том, что в Красной Армии штыки, чай, найдутся…

За их спиной молчала грозная Железная гора. А впереди их ждал тот новый бой, в котором жизнь будет продолжена благодатной работой, по коей давно уже стосковались беспокойные руки, мозолистые от эфеса сабли и тугого курка, благословившего последним выстрелом начать новое, небывалое дело.

Скоро, скоро прибудут в эти места народы, скоро задымит трубами железный завод и раскинется прямыми улицами и широкими площадями на берегу беспокойной от степных ветров уральской реки рабочий вечный город.

С той памятной осени, с травопада, когда в степной уральской округе сгинули неурожаи под сплошными опахалами пшеничных ядреных хлебов и достаток входил в норму, когда отстраивался каждый на свой риск и лад и при Советской власти вздохнул по-новому прежний казачий мир, набегами засновали по станицам, предъявляя бумаги с гербовой печатью, залетные забавные люди — вербовщики, агитаторы и толмачи, а с ними сбоку припека тароватые скупщики скота и кож, звонкого зерна и вяленой рыбы.

Горластые вербовщики, у которых каждое словечко, как золотое колечко, зазывали охочий люд к горе Магнитной на добычу железа, обещая златые горы, только, мол, пошли-поехали куда зову, а заполучив согласие и подпись, быстро выдавали на руки рубли-авансы, и в этом задатке было все: тут тебе и проезд, и кормеж, и ты уже вроде не казак степной, а человек рабочий, у государства в услужении.

И хотя сначала в «государственные» шли неохотно, да и кому по сердцу зоревым времечком срываться невесть куда с родных мест, бросать и семью, и землю, и последнюю скотинушку, но после обдумок на миру, в которых красным солнышком светили важные заработки, новый дом и непременная корова, многие соглашались.

И запели, застонали на разные голоса растревоженные станицы, и по всей степи загремело столпотворение с пьяной удалой похвальбой мужиков, недоуменными всплачами ребятишек и ревом боязливых хозяек, которые крестили в спину отъезжающих кормильцев, провожая их, как на войну. Провожали всем миром, по первопутку — по белому, чистому снегу.

Тугой планетный ветер раскидывал и круто замешивал на гулкой земле снега, гнал густую метельную ночь по степной округе и, смяв горизонт, нагуливая в разбеге беспощадную убойную силу, сшибался с громадой Магнит-горы, дохлестывая снежные вихри до черных космических глубин, катил позванивающую луну по ребрам железных скал, и у подножия горы, в этой содомной коловерти, словно свистели бичи, громоподобно рушились глыбы, гудели колокола, и только во тьме широкой котловины маячили желтыми подсолнухами огни бараков и землянок, потухая и вспыхивая, подскакивая и перемещаясь, играли с ветреной метелью в прятки.

Здесь, у костров, метель стихала — грелась.

Здесь люди вскрывали рудник. На развороченных боках горы закидывало снегом отвалы железа.

Этой ночью прораб Жемчужный, хромой дядька с седыми отвислыми усами, изрядно промерз, пока принимал с десятником неошкуренные лесовины, которые приволокли на розвальнях из башкирской тайги, аж из Урал-Тау, навербованные добытчики. Лес шел на бараки для горнорабочих и для добротной опалубки запроектированной домны.

Сактировав под метавшимся, сумасшедше повизгивающим от ветра фонарем несколько подвод драгоценных кубометров, по десять целковых за кубометр, и определив возчиков на ночлег в пустующую землянку, Жемчужный ушел в барак греться.