Пахать выехали поздно, дело чего-то не клеилось, а раскиданный бабами навоз еще вчера весь пересох. Сухая серая земля туго поддавалась плугам, лемеха тупились быстро. У Ивана Африкановича болела душа при виде пыльного, поросшего молочником поля, вспаханные места были ненамного черней невспаханных.

Когда объезжали телеграфный столб, то передний плуг скользнул, и за ним весь прицеп выскочил на поверхность, потащился, царапая землю.

– Стой! Стой!-закричал Иван Африканович, но Мишка тарахтел дальше, словно бы и не слышал.-Стой, говорят!-Иван Африканович вне себя спрыгнул с прицепа, схватил комок земли и бросил в кабину.-Оглох, что ли?

Мишка нехотя остановился:

– А-а, подумаешь! Все равно ничего не вырастет.

– Это... это... это как не вырастет?

– И чего ты, Африканович... Везде тебе больше всех надо.

– Да ты погляди! Ты погляди, что мы с тобой творимто?

– Ну и что?-Мишка скорчил шутовскую рожу.-Три к носу...

В бешенстве Иван Африканович уже замахнулся на эту шутовскую рожу, но в этот момент увидел идущего от деревни шурина. Повезло Мишке.

Митька шел по полю дергающейся походкой, и Мишка с хитрым прищуром следил за ним. Митька не поздоровался, сел на плуг.

Иван Африканович покосился:

– Ты это что? Вроде не с той ноги встал.

Митька сплюнул и презрительно долго глядел на зятя.

Ивану Африкановичу стало не по себе, он растерялся.

– Сено где?-резко обернулся шурин.

– Да где... в гумне вроде.

– А чего ж оно в гумне-то?

– Дак ведь...

– Дак, дак!-Митька вскочил на косолапые, сильные ножищи.-Лопухи чертовы! В гумне, да? Свез, да? А чего ж ты свез-то? Расстреляли бы тебя, если б не свез? Пентюхи вы все, пыль на ушах... и...-Митька горько выругался, ехидно потрепал пальцем свое же ухо, словно бы стряхивая с него пыль.

Он ушел сутулой, какой-то скорбной походкой (до этого ходил по-другому), не напился, а пришел к реке и сел под свежим, еще не осевшим стогом. Иван Африканович не видел его до завтрашнего вечера.

...Однажды раным-рано Иван Африканович зашел в огород, чтобы перед работой обрыть грядку картофеля. Он только хотел воткнуть в землю лопату, как увидел Митьку.

Тот сидел на камне и глядел на еще сонную, но уже без тумана реку, в зубах у него торчала травинка. Сидел босиком и глядел на реку. Что-то не замечал Иван Африканович, чтобы Митька вставал с восходом,-всегда парень спал до обеда.

Митька услышал кашель и, ополоснув лицо, поднялся к Ивану Африкановичу:

– Ну, Африканович, хватит.

– Чего хватит?

– А маячить хватит.

– Поедешь, что ли?

– Ну! И ты тоже поедешь.

– Я-то поеду,-улыбнулся Иван Африканович.-С печи на полати.

– А я говорю, поедешь!

– Это куда я поеду?

– Со мной!-Митька решительно пнул ботинком ком земли.
– На Север поедешь, я всерьез говорю. Ты сколько отхватил вчера? В получку-то? У вас ведь вчера получка была?

– Была.

– Ну и сколько тебе шарахнули?

– Восемнадцать рублей дали.

– За месяц?

– За месяц.

– Отхватил... Ну, а зимой ты и того не заработаешь. А если корову не прокормишь? У тебя этих... архаровцев-то сколько, девять?

– Оно конешно...-Иван Африканович подзамялся, но вдруг обозлился:-Ты с кем думал? Я с тобой поеду? Нет, брат, мое дело дома сиди, не ерепенься. А кто меня отпустит? Ты об этом, видать, и забыл, что у меня вся документация-одна молошная книжка. Где бабам молоко записывают, сколько сдадено. Нет, Митя, друг мой... Ты это перемудрил. Некуда мне ехать, надо было раньше думать, после армии. Дело привычное.

Иван Африканович отмахнулся и взялся за лопату, а Митька отнял у него эту лопату и опять:

– Ты меня послушай. Сена у тебя пшик, с одной загороды, так? Так! Рыба да охота тоже не доход, так? Так!

А в Заполярье ты полтораста рублей левой ногой заработаешь. Ну, а с документами на меня положись. В тех местах законы не писаны. Теперь за деньги все можно сделать. Вон живых баб на ночь покупают, купим и паспорт.

– Иди ты... покупщик!
– огрызнулся Иван Африканович.
– Привыкли все покупать, все у тебя стало продажное. А ежели мне не надо продажного? Ежели я непокупного хочу?

Иван Африканович даже сам удивился, откуда взялась какая-то злость в душе. Никогда он с Митькой не ругался.

А Митька не обращал внимания на эту злость и все говорил, и получалось так, что прав он, а не Иван Африканович, и от этого Ивану Африкановичу было еще обидней.

– Непокупного он захотел!-Митька вдавил окурок в чистую влажную землю.
– Ну и давай! Вот сена ты накосил непокупного. Тебе хоть за косьбу заплатили? Гы!

Смех на палочке. У тебя и сейчас одни ребятишки непокупные, хрен моржовый.