Получив свою порцию последним, как и положено дежурному, Драйден Эргемар огляделся по сторонам. Эстин Млиско обедал как бы и вместе со всеми, но, в то же время, и отдельно от остальных. Вокруг него зияла пустота. Эргемар снова оглянулся, ища тех, кто мог бы ее заполнить. Дилер Даксель о чем-то беседовал с Хенной и Дауге, который сегодня выглядел растерянным и осиротевшим, Эрна Канну развернула свой походный медпункт и ставила кому-то примочки на натертую ногу, еще два человека сидели чуть поодаль, ожидая своей очереди.

Сделав несколько шагов, Драйден Эргемар присел прямо на засохшую траву рядом с Млиско. Некоторое время слышался только частый стук ложек.

– Осуждаешь?
– наконец, негромко спросил Млиско, глядя в сторону.

– Не знаю, - Эргемар вдруг понял, что не может ответить прямо на такой, казалось бы, простой вопрос.
– Наверное, да. Она, конечно, была редкой стервой, а иногда совершенно невыносимой, но убивать за это... Нет, я думаю, ты поступил неправильно.

– Может быть, - пробормотал Млиско, откладывая в сторону пустую миску.
– Нет, не может быть, а точно. Именно неправильно. Мне надо было сделать это раньше. И не так.

– Объясни, - потребовал Эргемар.

Млиско глубоко вздохнул.

– Все мы добренькие, - проворчал он.
– Все мы считаем человеческую жизнь священной ценностью. Все мы думаем, что человек от природы добр, и приучены относиться снисходительно к его недостаткам...

– Эстин, даже если человек плох, он все равно остается человеком, - покачал головой Эргемар.
– И я тут вижу какое-то дикое несоответствие вины и кары.

– Дикое?
– с кривой усмешкой переспросил Млиско.
– О, да, мы же здесь все цивилизованные люди. Мы можем, скрепя наше милосердное сердце, согласиться со смертной казнью, но только ворам и убийцам. Особенно, если они украли что-то у нас или жестоко убили кого-то прямо у нас на глазах...

– О чем разговор?
– рядом с Эргемаром и Млиско опустился на землю Дилер Даксель, за ним стояли Хенна, Дауге и Эрна Канну.
– Ты хочешь объяснить, зачем ты это сделал, так и говори прямо, без всяких вывертов.

– Хорошо, скажу прямо, - Млиско выдержал его взгляд.
– Я много чего повидал в жизни, и хорошего, и плохого. Такие люди в отряде - не просто паршивая овца, которая портит все стадо. Это зародыш гангрены, от них надо избавляться, и чем раньше, тем лучше. Любыми средствами.

– Даже такими?
– в упор спросил Эргемар.

– Да. Я виноват, что слишком далеко запустил болезнь, и именно за эту вину мне нет прощения. Я обязан был действовать раньше, хорошенько проучить ее, выбить из нее дурь. А так эта покойная стерва разрушала нас изнутри. У нас все добровольно, без принуждения, верно? Каждый делает то, что может, и получает то, что ему необходимо, так? Все хорошо, все прекрасно, от каждого - по способностям, каждому - по потребностям. Но эта система бессильна против бессовестных и законченных эгоистов, для которых существуют только одни интересы - их личные, и которым наплевать на всех остальных. Мы же добрые, мы верим людям на слово. Может, кто-то, действительно, не может идти или у кого-то слишком болит голова, чтобы заниматься разбивкой лагеря. Мы же не будем опускаться до проверки, да и не можем здесь что-то проверить, у нас даже медицинское освидетельствование некому провести... Я думал, что нас семьдесят человек, мы как-нибудь выдержим пару рыл полного балласта. Но ведь эта стерва не таилась где-то по углам. Она постоянно и громко отстаивала свои права, как она это понимала. И неизменно побеждала - с ней никому не хотелось связываться, верно? Она получала свой паек, место на тележке, и не давала взамен ничего! А пару дней назад я начал замечать кое у кого признаки, так сказать, остервенения. Ведь это был такой заманчивый пример. В чем-то я их понимаю: мы идем уже много дней, люди устают, им ничего не хочется делать. И кое-кто стал понимать, что им можноничего не делать!

– Эстин прав, - глухо сказала Эрна Канну.
– Я тоже обратила внимание: в последние дни лагерем занимаются одни и те же. Многие просто сидят и смотрят.

– В наши дни как-то расплодились всяческие мерзавцы, - продолжил Млиско.
– Во время войны они прятались в тылу или во всяких штабах, а теперь вылезли наружу. Они очень хорошо знают свои права и постоянно их качают - не дай Единый, вдруг кто-то им что-то недодаст или посягнет на их священные интересы. И они очень хорошо знают все законы, ведь по этим законам они всегда правы!

– Эстин!
– предостерегающе поднял руку Даксель.

– Что, Эстин? Незадолго до войны я как-то дал по морде одному такому типу. Нет, он делал все законно, он купил землю и имел полное право снести стоящие там дома, чтобы построить на их месте какой-то там торговый центр. Какое ему было дело до того, что эти семьи жили там десятилетиями?... Он хотел нанять нас, чтобы мы разогнали этих людей, защищавших свои дома, и открыть путь бульдозерам... Первый суд надо мной назначили на тот день, когда я воевал с пришельцами в Тороканских воротах, а в день, на который перенесли заседание, меня как раз взяли в плен...

– У Бэнцик в узле были запасные туфли, - вдруг вспомнил Эргемар.
– Люди шли босыми, сбивали ноги в кровь, а она их прятала.

– И таблетки там были, - добавила Эрна Канну.
– От головной боли и противовоспалительные. По несколько упаковок. А я над каждой таблеткой тряслась, на четыре части их делила...

– В общем, понятно, о покойнице никто слова доброго не скажет, - хмыкнул Даксель.
– И боюсь, вряд ли ты, Стин, ее чему-то научил бы. Такие люди неисправимы. Но то, что ты сделал, это самоуправство. Я не могу сделать вид, что ничего не произошло.