Андре-Луи охватил всё это одним взором, пока здоровался. В ответ на его приветствие Панталоне [42] заорал:

— Какого чёрта вы делаете наверху?

— Абсолютно то же самое, что вы делаете внизу, — нарушаю границу чужих владений.

— Вот как! — сказал Панталоне и взглянул на своих товарищей, причём его большое красное лицо уже не выражало прежней уверенности. Хотя подобное нарушение было для них делом привычным, однако, услышав, как их действия называют своим именем, толстяк смутился.

— Чья это земля? — спросил он менее уверенным тоном.

Андре-Луи ответил, натягивая чулки:

— Насколько мне известно, это владения маркиза де Латур д'Азира.

— Пышное имя. Этот благородный господин суров?

— Этот господин — дьявол, или, пожалуй, вернее было бы сказать, что по сравнению с ним сам дьявол — благородный господин.

— И всё же, — вмешался актёр со злодейской внешностью, игравший Скарамуша, — вы признаёте, что сами, не колеблясь, нарушаете границу его владений.

— Да, но, видите ли, я — законник, а законники, как известно, не способны соблюдать закон, точно так же как актёры не способны актёрствовать. Кроме того, сударь, на нас оказывает воздействие природа, и природа одерживает верх над уважением к закону, как и над всем прочим. Когда я добрался сюда вчера ночью, природа одержала верх надо мной. Итак, я спал здесь, позабыв об уважении к весьма высокопоставленному и могущественному маркизу де Латур д'Азиру. Однако заметьте, господин Скарамуш [43] , что, в отличие от вас и ваших товарищей, я нарушаю границу не столь демонстративно.

Надев сапоги, Андре-Луи легко спрыгнул вниз и стоял в рубашке, перекинув через руку редингот, который собирался надеть. Маленькие хитрые глазки «благородного отца» [44] внимательно изучали его. Незнакомец одет скромно, но на нём костюм хорошего покроя, а рубашка из тонкого батиста. Да и речь его подтверждает, что он человек образованный. Отметив про себя всё это, господин Панталоне решил быть любезным.

— Я весьма признателен вам за предостережение, сударь, — начал он.

— Так воспользуйтесь им, друг мой. Люди господина д'Азира имеют приказ стрелять в нарушителей границы. Берите с меня пример и удирайте.

Актёры последовали за Андре-Луи через калитку в изгороди к лагерю, расположившемуся на выгоне. Уже попрощавшись с ними, он вдруг заметил молодого человека, который совершал утренний туалет над ведром, поставленным на деревянную ступеньку у задней стенки фургона. С минуту поколебавшись, Андре-Луи повернулся к господину Панталоне.

— Если бы я не боялся бессовестно злоупотреблять вашим гостеприимством, сударь, — сказал он откровенно, — то перед тем, как распроститься, я бы попросил разрешения последовать примеру этого превосходного молодого человека.

— Но, мой дорогой сударь, нет ничего проще. — Хозяин труппы был само добродушие. — Пожалуйста, прошу вас. Родомон [45] даст вам всё необходимое. На сцене он — пожиратель огня, а в жизни — самый большой щёголь труппы.

— Эй, Родомон!

Умывающийся молодой человек выпрямил длинное тело, склонённое над ведром, и, весь в мыльной пене, взглянул на них. Панталоне отдал распоряжение, и Родомон, который действительно был столь же дружелюбен и мягок в жизни, сколь грозен и ужасен на сцене, радушно предоставил ведро в распоряжение незнакомца.

Итак Андре-Луи снова снял свой шейный платок и редингот и стал закатывать рукава тонкой рубашки. Родомон снабдил его мылом, полотенцем, сломанным гребнем и даже засаленной лентой для волос — на случай, если господин потерял свою собственную. От ленты Андре-Луи отказался, а гребень с благодарностью принял. Наконец он покончил с умыванием и стоял с полотенцем через плечо, приводя в порядок растрёпанные волосы перед обломком зеркала, прикреплённым к двери фургона.

Пока Андре-Луи причёсывался под болтовню приветливого Родомона, его слух вдруг уловил стук копыт. Он беззаботно взглянул через плечо и застыл с гребнем в руке, раскрыв рот. Вдали на дороге, идущей мимо выгона, показался отряд из семи всадников в синих мундирах с красными обшлагами жандармерии.

Андре-Луи ни на минуту не усомнился, за какой добычей они гонятся, и внезапно ощутил холодную тень виселицы. Отряд остановился, и сержант, возглавлявший его, заорал зычным голосом:

— Эй вы! Эй! — В тоне слышалась угроза.

Все члены труппы — а их было около двенадцати — замерли на месте. Панталоне величаво выступил вперёд, откинув назад голову — совсем как королевский прокурор.

— Что же это такое, чёрт побери? — изрёк он, но было неясно, относятся ли его слова к Року, Небесам или сержанту. Затем, перейдя на крик, он снова спросил: — Что такое?