Не составляли исключения и экипажи „Кагула” и „Пантелеймона” — двух кораблей революции, которых февральские события застали на ремонте в Корабельной бухте. Один за другим перед командами кораблей оглашались звучные приказы командующего флота, призванные внушить матросам, что адмирал — первый друг революции, стоящий на страже ее завоеваний. „Сорганизованные офицеры в полном составе, все солдаты гарнизонов, матросы Черноморского флота и ратники морского ополчения во главе с командующим флотом, достигнув братского единодушия, призывают вас во имя блага и светлого будущего нашей дорогой обновленной Родины к полному сплочению для скорейшей победы над дерзким врагом”, — таков был текст телеграммы Балтийскому флоту, посланной А. В. Колчаком в Генмор и объявленной им в приказе № 848 от 8 марта 1917 г.

Неслыханным было и сообщение о заседании 7 марта в морском собрании, где офицеры флота и гарнизона во главе с командующим флотом „восторженно и единодушно”, благославляемые духовенством, приветствовали „возрождение России к новой свободной жизни”. В целях „тесного и непосредственного единения” с матросами и солдатами они избрали временный исполнительный комитет во главе с начальником штаба Черноморской морской дивизии подполковником генерального штаба А. И. Верховским. Это он напомнил собранию о неумиравшем в офицерском корпусе духе декабризма, призвал к сотрудничеству с рабочими Советами, предложил офицерам, чтобы продемонстрировать свою лояльность, послать делегацию для встречи вместе с матросами приезжавшего в Севастополь депутата государственной думы социал-демократа Тулякова. Это его предложение, — вспоминал он, — было встречено аплодисментами и „отдельные возгласы негодования будущих белогвардейцев потонули в криках радости молодежи”.

Подозрения в заговоре офицеров рассеялись, каждый из них получил возможность непредвзято формировать свою позицию в развивавшихся событиях. До поры до времени это устраивало и Колчака, продолжавшего играть роль демократа. Командующий то и дело появлялся на кораблях для бесед с матросами о текущих событиях. Почти каждый вечер, после работ и учений, перед командами кораблей с объяснениями и толкованиями международного и внутреннего положения бурлящей страны выступали офицеры и делегаты с берега. Практиковались и организованные („при офицере”) походы партий матросов в город на митинги и лекции.

Как вспоминали современники, никогда еще в России, вдруг получившей свободу слова, не говорили так много, не спешили воспользоваться так долго ожидаемой возможностью высказаться. Сменяя один другого, ораторы часами рассуждали об основах и достоинствах демократического правления, агитировали за платформы своих партий и группировок, предлагали проекты будущего государственного устройства. Немногочисленные еще большевики давали бой соглашателям, разоблачали демагогию эсеровской агитации и предательские „теории” националистов, предлагавших ни много ни мало — разделить корабли между национальными группировками.

Без митингов — этой открытой арены политической борьбы и школы воспитания классового сознания — нельзя представить флот 1917 г. Рост этого сознания не могли остановить ни маневры Колчака, ни противодействие реакционных или просто аполитичных офицеров, ни эсероменьшевистское засилье в созданных в марте Советах.

Совершавшиеся революционные преобразования коснулись и названий кораблей, носивших прежде реакционный монархический характер. По требованию матросов, новые названия получили все три черноморских дредноута: „Императрица Екатерина Великая” и „Император Александр III” стали называться „Свободная Россия” и „Воля”, а строившийся „Император Николай I” — „Демократия” [111]. Гидрокрейсера „Император Александр I” и „Император Николай I” получили названия „Республиканец” и „Авиатор”.

Крейсеру „Кагул” вернули его прежнее революционное название „Очаков”.

Экипаж „Пантелеймона” не пожелал снова носить имя екатерининского фаворита; по его вторичному ходатайству броненосец стал называться не „Потемкин Таврический”, а „Борец за свободу”.

Яркие примеры классовой солидарности демонстрировали матросы этих двух прославленных кораблей революции и выполнявшие на них в тот период ремонтные работы рабочих порта и транспорта-мастерской „Кронштадт”. На кораблях устраивались встречи с вернувшимися с каторги участниками революционных событий, некоторые из них вновь зачислялись в состав своих команд. Событием стала объединенная манифестация экипажей „Пантелеймона”, „Очакова” и „Кронштадта” в честь борцов за свободу, проведенная в городе 9 (22) апреля. Бережно восстанавливалась память о погибших революционерах. Найденные после долгих поисков останки казненных в 1912 г. (по делу 142 матросов) были торжественно похоронены на Михайловском кладбище.

Для розыска и перезахоронения останков П. П. Шмидта и его товарищей исполком Севастопольского Совета назначил специальную комиссию, а командующий флотом выделил в ее распоряжение крейсер „Принцесса Мария” [112].

Прах этих борцов за свободу в четырех гробах после торжественных процессий и манифестаций в Очакове и Одессе был доставлен 8 (21) мая на крейсере в Севастополь. Корабль вошел на рейд с приспущенным на гафеле андреевским флагом, и в память П. П. Шмидта, С. П. Частника, Н. Г.

Антоненко и А. И. Гладкова батареи крепости, некогда в упор расстреливавшие „Очаков”, салютовали 21 выстрелом салюта наций.

Все корабли, следуя флагу командующего на линкоре „Георгий Победоносец”, приспустили (на час) кормовые флаги. „Вечная слава борцам, павшим за свободу” — трепетали флаги сигнала флоту на мачтах „Георгия”. Весь город, начиная от занявшего место на Графской пристани почетного караула с „Очакова”, выстроился по пути следования траурной процессии к Покровскому, собору и временному склепу. Неслыханным по размаху было выражение этой дани памяти людям кристальной совести, отдавшим жизнь за будущее счастье народа.