– Откуда информация? – удивился Чумаков.

– Мир слухами полнится, – улыбнулся Козуб.

По утомлённому лицу капитана, по его чуть притухшим глазам Чумаков понял, что Козубу приходится несладко.

– Какой я теперь подполковник, хромой да латаный, – отозвался Чумаков, – я теперь отставной козы барабанщик. На пенсии один чёрт: майор или подполковник, разве что лишняя десятка за звёздочку. Оформят инвалидность, может, дадут «Запорожец» с ручным управлением, и буду ездить на рыбалку. Вольная жизнь простого советского пенсионера, – с горечью продолжал он.

Видя упадочное настроение подполковника, Козуб крякнул, огляделся по сторонам и извлёк из портфеля плоскую бутылку.

– Спирт медицинский для лечения, командир заставы передал, – вполголоса сказал он.

– Ну, совсем другое дело, а то всё курага да дыни, – слабо улыбнулся Чумаков.

– А можно вам? – покосился на дверь Козуб.

– Мне теперь всё можно, Сергеич, из пенсионеров не разжалуют.

Чумаков взял с тумбочки стакан, дотянулся до цветка и вылил остаток воды.

– Наливай! Пьёшь первым по праву гостя, и уговор: потом мне не выкать. После такого крещения, что мы прошли, это не годится. И потом: я теперь лицо мирное, гражданское… согласен? Ну, давай!

– За ребят, за тех, кто не дожил, – сказал капитан и залпом выпил не морщась. На жест Чумакова в сторону графина с водой отрицательно мотнул головой и не спеша стал жевать ломтик лимона, оставаясь таким же сосредоточенным и чуть усталым.

Чумаков взял стакан, помедлил, глядя на прозрачную жидкость.

– Правильный тост, – сказал он. – Главное, чтоб мы, живые, всегда о мёртвых помнили. Светлая им память! – Он выпил, поставил стакан, закусил курагой. – Знаешь, Юра, – задумчиво продолжал Чумаков, – я ведь, как сюда попал, от внешнего мира отгородился. Думал: восстановлюсь, пусть тогда всё разом обрушится. А на днях последние газеты перечитал… выходит, неважнецкие там дела? – кивнул за окно.

Козуб передвинул плечами:

– Ты, Михалыч, не обижайся, но я тебе даже завидую. Не пошлют в Тбилиси или Баку. О заявлении Шеварднадзе на четвёртом съезде слышал?

– Это о надвигающейся диктатуре? Читал…

– Да, накануне среди депутатов было распространено письмо «пятидесяти трёх», где наши силовики требовали от Горбачёва применения самых жёстких мер для спасения страны. Кстати, просьбу силовиков поддерживает и новый патриарх… Они настаивают на введении президентского правления и чрезвычайного положения в зонах крупных конфликтов, а это всё на наши плечи. В Тбилиси пустили в ход газ и сапёрные лопатки, в Баку и Литве – оружие, пошли трупы…

– Да, невесело получается, – проговорил Чумаков.

– Зато при гуманитарных харчах, – горько хмыкнул капитан. И пояснил: – Сухпайки бундесвера недавно получили для распределения, вот чем сейчас занимаемся.

Чумаков налил ещё раз. Взглянул на капитана:

– А теперь выпьем прощальную. Переводят меня на днях, – ответил он на вопросительный взор Козуба, – в Подмосковье. Так что, Юра, вряд ли мы свидимся.

Они ещё долго говорили, делясь наболевшим.

Через неделю, как и обещал Готовцев, Чумаков оказался в подмосковном реабилитационном центре.

Зима уже приближалась к исходу, снег часто перемежался с дождём, было сыро и холодно.

В то утро низко над землёй опять нависли плотные тучи, и было непонятно: пойдёт снег или дождь. Всё стало серым и унылым: небо, корпуса, окружающий лес. Глядя на улицу, нельзя было определить: день сейчас или вечер.

«Снова меняется давление», – заметил Чумаков, растирая не в меру разболевшуюся ногу. Боль медленно расползалась по израненному телу, и на душе, в унисон погоде, было сумрачно. Вячеслав Михайлович вспоминал оставшихся где-то далеко капитана Козуба, Володю, командира заставы, уехавшую в неизвестном направлении медсестру Лиду. Чтобы избавиться от нахлынувшей тоски и вынужденного безделья, он большую часть времени проводил в гимнастическом зале и библиотеке.

Вот и сегодня, набрав кучу книг и журналов, он вернулся в свою комнату и теперь сидел у окна, листал страницы и время от времени наблюдал за меняющейся погодой. На улице похолодало, поднялся колючий ветер.

Когда-то в детстве Вячеслав больше всего любил метель, мог часами бродить по сугробам, подставляя лицо секущим ударам холодных снежинок и испытывая от этого удивительное, непередаваемое чувство наслаждения. Он с нетерпением ожидал такой погоды и, лишь только начиналась метель, хватал пальто, шапку и спешил навстречу зову ветра, теряясь в непроглядной снеговой круговерти.

Обратившись к прессе, Чумаков отметил, как непривычно остры и откровенны многие материалы. Пока он выкарабкивался, время и события ушли вперёд, и осознавать это было болезненно. Перелистывая несколькомесячной давности «Огонёк», вдруг резко выпрямился и впился глазами в журнал. Разворот не вмещал людского моря скорбных лиц, множества священнослужителей и засыпанный цветами гроб. А справа – небольшая фотография отца Андрея, который как бы направлялся к людям, чтобы узнать причину столь многочисленного собрания.