— Учтите, что местный час на десять минут длиннее, чем земной, — прокомментировал By.

— Ну, значит три с половиной часа, — согласился я.

Иннокентий

Да, так я еще ни разу не летал. Ощущения совсем другие, чем во время полета на флаере. Медленнее, конечно. И держаться надо крепко. Зато как простор ощущается! И воздух! Тут он непередаваемо чистый, свежий, ничего лишнего. Дракон, оказывается, это существо драконом называется, крыльями почти не машет. Сначала кружился, набирая высоту в теплых восходящих потоках, а потом, уже под облаками, поймал ветер широко расправленными крыльями и несется себе, как парусник. И ему это нравится, похоже. Судя по тем эмоциям, что я уловил, — балдеет. Похоже, что он, как и птица, создан для полета. А вообще, эмоциональный фон у него бледноват. Чувствуется, что интеллект невысокий. То ли дело у аборигенов. Внешне, кажется, что они сидят молча. А на самом деле интенсивно переговариваются. И, похоже, не только между собой.

Нет, самих мыслей я не слышал. И видел только те картинки, которые они нам специально демонстрировали. Только вот, когда человек обменивается с кем-либо мнениями, активно участвует в диалоге, его эмоциональный фон меняется определенным, достаточно характерным образом. Это ни с чем не спутаешь, слишком резкие и быстро сменяющиеся переходы.

И еще. Мне показалось, что меня они обсуждают значительно интенсивней, чем всех остальных вместе. Как я это определил? Да очень просто. Когда они меня увидели в первый раз, я уловил очень редкое сочетание эмоций: крайняя степень удивления; некое особое чувство, которое возникает у детей при взгляде на мягких и мохнатых; некоторое подспудное опасение, характерное для встреч со странными и непонятными явлениями. Такое впечатление, что они вообще в первый раз увидели кота и не имеют ни малейшего представления, что это за существо такое. Ну примерно как у меня, когда я золотого дракона увидел. Только у меня не возникало желания его погладить. А так — очень похоже. Ну, так вот. Это сочетание эмоций возникало у них в процессе телепатического общения несколько десятков раз.

Кроме этого, Кэшт неоднократно поворачивался в мою сторону, пытаясь меня более внимательно рассмотреть. И, как я понял, не только глазами. Первые два раза я просто блокировался, а на третий — взял и подмигнул ему. Как он смутился! Даже покраснел. Переговорное устройство на груди у Сергея выдало вопрос.

— Кэш — сапиенс?

— Сапиенс-сапиенс, — ответил Сергей.

— Прошу меня извинить, я не знал.

И снова активный обмен сообщениями.

— Кэшт, — спросил Сергей, через некоторое время, — а куда мы сейчас летим? В столицу?

— А что такое столица?

— Ну, это самый главный город, где находится правительство.

— У нас нет главного города и нет правительства. А летим мы вот сюда.

Перед глазами возникла цветная карта с изображением края материка, заканчивающегося длинным мысом. Ближе к концу мыса светилось небольшое пятнышко.

— Это ближайший к запретному континенту населенный пункт, имеющийся на нашем материке.

— Там мы встретимся с вашими старшими?

— Не понимаю. Вам нужны те представители нашей расы, которые находятся в преклонном возрасте?

— Нет, те, кто принимает решения и могут ввести нас в курс дела.

— Решения мы принимаем совместно. А в курс дела могу ввести вас и я. Просто мне не слишком удобно одновременно управлять пфэщ цзэ и беседовать. Давайте сделаем это на месте. Нам уже не далеко осталось лететь.

Далеко внизу, почти у самого горизонта появилось море, и дракон начал менять курс. Теперь ветер уже не был попутным и дул мне в правое ухо. Корпус дракона накренился, и Сергей положил на меня руку. Вовремя. Еще немного и я мог повредить ему что-нибудь своими когтями.

Через некоторое время я заметил, что крен уменьшился. Мы перешли в планирующий полет, медленно снижаясь. Впереди раскинулся мыс, глубоко выдающийся в море. В средней, плоскогорной части мыса располагалась небольшая роща деревьев с необычно широкими кронами. Похоже, что именно к этой роще мы и направляемся. Ничего себе! Да это не столько роща, сколько населенный пункт. Всякое видел, но в живых деревьях еще не жил.

Между тем дракон заходил на посадку. Планирование закончилось внезапно. Дракон несколько раз мощно взмахнул крыльями, практически зависнув на месте, и встал на лапы. С тихим шуршанием крылья сложились веером. Дракон согнул лапы и улегся на брюхо. Сергей убрал руку. Я потянулся, спрыгнул на драконью спину и, оттолкнувшись от нее, спланировал на заросшую мягкой травой лужайку. Пока народ отвязывался и спускался вниз, я подошел к лежащей на траве голове дракона. Глаз с вертикальным зрачком, превышающим размерами всю мою голову, посмотрел на меня. Усталость, умиротворенность, легкое, на грани чувствительности, любопытство. Я потерся о голову дракона скулой и транслировал ему ощущение ласки и благодарности. Дракон глубоко вздохнул и закрыл глаза. Любопытство пропало, а чувство умиротворенности существенно усилилось.

Сергей

Драконы осуществили посадку около рощи могучих деревьев с чрезвычайно толстыми стволами и широкими кронами. Внешне эти деревья очень напоминали обычные земные дубы. Более того, у этих деревьев были точно такие же листья, как у земных дубов. И на ветках у них росли желуди. Только вот не бывает дубов в несколько десятков обхватов! При ближайшем рассмотрении оказалось, что роща представляет собой небольшое поселение, а в толще стволов расположены многоэтажные дома. Причем не выпиленные, а выращенные.

Первоначально я предположил, что для выращивания дерева такой толщины нужно по меньшей мере несколько тысяч лет. Но Кэшт объяснил, что вполне хватает и двадцати лет. Годичное кольцо земных деревьев состоит из двух клеточных слоев. Клетки, образовавшиеся весной, являются более крупными, а те, которые выросли за лето — более мелкими, но с толстыми стенками. Местные же биотехнологи добились того, что количество клеточных слоев, появляющихся в каждый сезон, варьируется от одного до пятидесяти. В результате во внутреннем пространстве ствола могут быть выращены полости и выступы любой заданной формы. Больше всего меня поразила ведущая на второй этаж тетивная лестница, с ажурными, но чрезвычайно прочными ступенями, которая чрезвычайно естественно огибала все помещение по восходящей спирали.