Но увы. В ответ я неизменно слышу: «Она только что была здесь». Или: «Говорят, она где-то в пути».

Увы. И неизменно.

— Вот это пир! — восклицает отец, утирая рот льняной салфеткой и обводя взглядом остатки трапезы.

Он такой храбрый в своем отцовстве. Занимается стряпней. Привозит из-за границы жареные побеги бамбука, сморчки, хрен. Я и сейчас помню его ежевичный суп в запотевшей от холода тарелке с ободком ледяных сливок по темному бережку. Помню козлятину во фритюре, под базиликовым соусом, помню…

— Ну как, вкусно? Или?

— Да, папа. Вкусно. Очень вкусно.

Дело в том, что я никогда не ел ничего, кроме вкусной, вкуснейшей, изумительной еды. Я знал все про фрикасе из зубатки, про пири-пири из цыпленка под ананасным соусом, про морской язык а-ля Валевска. Мне известно, что такое «чуть пересолено», «лучше бы чуточку похолоднее», «колорит получился слегка блеклый».

Но я догадываюсь, все эти трапезы были пробами. Он пробовал, репетировал, готовился к Великой Трапезе, когда она, чье имя мне неведомо, будет сидеть прямо напротив него и произнесет фразу, которую я однажды услышу: «What is the name of this wonderful fish?» [21]

Ведь как-то раз отец сказал: «Давным-давно, может быть во сне, мне была обещана встреча с Абсолютным Ты — женщиной дивной красоты, великого ума и любострастия, и с каждой женщиной, которая хотела меня, я думал, что вот теперь жизнь наконец-то откроет мне свой глубочайший смысл, свою абсолютную цель».

Я не мог обидеться на то, что услышал, я уже понимал его великое одиночество, ведь оно так отчетливо заявляло о себе через вечное отцовское «Или?».

— Вкусно, Пьетюр? Или?

— Да, папа.

— В меру прожарено? Или?

— Да, папа.

— Вполне уютно. Или?

— Да, папа.

Будто тяжелые листья, кружащие над столом, пока я читал свою каждодневную молитву о том, чтобы он позволил склониться надо мною еще нескольким из таких, что хотели его…

Ее звали Уннюр. Мне было тогда семь лет.

Я приплелся домой и — заметив, что отец в кабинете, — с силой шваркнул куртку на пол да еще и грязными ногами по ней потопал, а потом так и стоял спиной к отцу, не знаю, как долго, ждал, когда он обратит на меня внимание.

Наконец он поднял голову. Я видел его в зеркале, которое висело в прихожей, — достаточно было чуточку скосить глаза влево.

— Как делишки?

Я решил молчать. Так все было яснее, и я успел с болью подумать: он меня не любит. Не видит меня. Моя жизнь не имеет смысла. И вот тут, когда я добрался до бессмысленности, до него дошло.

— Что-то плохое случилось?

Отвечать пока было неуместно. Боль, которую я ощущал, весила неизмеримо больше, чем две минуты необъяснимых поступков. Лишь после того, как он еще раз удостоил меня вопроса, я счел, что пора выдавить убедительное «да-а-а».

А уж потом грянул громкий рев.

Так получилось не нарочно, хоть я и думал разреветься сразу, как приду на Скальдастигюр, но на улице было скользко, а когда ревешь, видно плохо. Теперь же я твердо стоял в прихожей.

Отец пришел на выручку:

— Это что, из-за девочки?

— Да-а.

В зеркале я видел, что он взял какую-то книгу, бездумно полистал, углубился в чтение. Слыханное ли дело — остаться брошенным среди невысказанного. Я будто стоял на льдине, которую течение все быстрее уносило вниз по реке, и в конце концов пришлось пойти ва-банк.

— Спрашивай дальше! — коротко бросил я.

И случилось чудо. Он отложил книгу, встал с кресла и вышел в прихожую.

— Будешь рассказывать?

— Да-а.

— О ком речь?

Я по-прежнему смотрел на шляпную полку, грязь по-прежнему капала на куртку, но пока что было совершенно невозможно оторвать ноги от пола, даже на сантиметр.

— Уннюр. Это Уннюр.

— Чья Уннюр? Эйд и Гюннара?

— Да-а.

— Она тебе нравится?

— Да-а.

— А ты ей нет?

Я попытался утереть сопливый нос, и тут слезы хлынули ручьем, все преграды рухнули.

— Понимаешь, дело… дело в том, что я никогда… никогда не решаюсь уйти домой, пока не уйдут все остальные… ведь Эйнар и Уннюр… я терпеть не могу, когда они вместе, хожу за ними и подглядываю, и мне просто умереть хочется, когда они остаются вдвоем и он что-то ей говорит, а она смеется.

— Ты, значит, ревнуешь?

— Не знаю, что это со мной, просто внутри как-то чудно делается, когда она смеется, и сегодня я подставил ему ножку.