– Если так свяжешь ноги, – ответил я, – завтра стоять не смогу. Кровообращение нарушится.

– Что?

– Опухнут ноги, посинеют.

– Это ты верно сказал, – ответил он, – тогда клянись мне на соли, что не попытаешься убежать до завтра. Да тебя тут если и поймают – убьют. Соль сейчас принесут.

Я задумался… бежать сейчас, без одежды, оружия, денег, без малейших представлений о том, где Юлька и что нам вообще дальше делать – и вправду, безумие. Да и тот я еще боец в нынешнем состоянии, воды и то попить не могу… Утро вечера мудренее. Может быть, в этой сторожке мне сейчас и вправду было лучше всего пересидеть.

– Клянусь. Не надо соли: Господь свидетель, что до завтра, пока ты сам не выведешь меня из этого… этого дома – я не буду выходить из него.

– Кто свидетель? – не понял он.

– Яхве.

– А, ты про Бога того Давида… да, мне что-то говорили, будто ты из этих.

– А ты сам не из них?

– А я чту богов Дана, города своего, – ответил он, – и выше всего – Тельца на Высоте. Ну, и прочих, и Яхве твоего тоже, иногда.

– Они все не боги, прочие.

– Опять ты про свое! – раздраженно ответил он, – ну ладно, я верю тебе. Смотри, ты поклялся пред своим Богом.

Да я и сам это понимал. Анонимный мой господин ушел, невидимый доселе страж за дверью принес мне через полчаса или час похлебки с лепешкой и кувшин воды, и даже кусок дерюги – сразу и одеяло, и одежду (а у самого на поясе был мой меч!). А я всё сидел, прислонившись к стене, и размышлял. Только мысли были не очень веселыми…

А что, собственно, такого? Большая, значительно большая часть человечества всегда жила без кондиционеров и горячих ванн, без политических свобод и прав человека, махали они мотыгой с утра до вечера, ели не досыта. Да и в моем двадцать первом веке слишком многие так живут. Вот, может быть, и мне предстоит провести остаток моих дней, работая где-нибудь в поле с рассвета до заката, хорошо бы только не в рудниках… вот еще и в домашнюю прислугу я не гожусь. Ну ничего, прожить везде можно, здоровье пока есть, мозги тоже варят, знаю кое-чего, что тут людям пока не известно. Осмотрюсь, найду свой путь. Вот только Юлька…

И еще Кое-Кто. Только их нельзя было предавать – и почему-то казалось мне, что спаяно всё это воедино, что любовь к девочке моей и доверие к Нему – это почти одно и то же. Или, вернее, так: одно уже не получится без другого.

А потом мыслей уже не стало. Потом оставалось только попросить: «Ты же видишь, что с нами, где мы: Юлька и я. Ты видишь, как мало здесь знают о Тебе – народ, который Ты создал и которому открылся. И Ты знаешь и помнишь нас, я верю. Я еще раз, еще раз скажу им завтра о Тебе – и будь, что будет. В руки Твои предаю дух мой… и Юльку обязательно тоже. Ты уж с ней помягче, ладно? Она же девочка… А уж со мной – как получится, как Сам знаешь».

И на том я уснул.

Очнувшись на рассвете в унылом своем сарайчике, чего я только себе не навоображал! Как выйду на площадь и буду проповедовать заблудшему колену Данову единобожие, а дальше… ну, воображение подсказывало: «бросьте жертву в пасть Ваала». Тем более, я видел, каково оно.

А вышло всё буднично и серо. Отворилась дверца, мне дали воды и хлеба, и повели на торги – на ту же самую рыночную площадь. Завернутый в свою дерюжку, не отошедший еще от вчерашнего, я и не сопротивлялся, только глядел на грязноватые улицы городка, вроде и израильского, а только ничуть не более гостеприимного, чем все прочие. Да и кто сказал, что в Иерусалиме нас ждут с распростертыми объятиями?

Народ равнодушно обтекал эту нашу процессию: бородача и двух его слуг, все с мечами, при них хмурый товар в дерюжке со связанными руками, то есть я. Мы скоро добрались до рыночной площади, стали в уголке… Живого товара было немного. Рядом со мной стоял немногословный испуганный парень лет двадцати, а поодаль была худая молодая женщина с двумя детьми. Девочка лет семи еще всё плакала и спрашивала, как они теперь будут жить, а совсем маленький мальчик играл себе щепочками, сидя в пыли, и ни на что не обращал внимания. Мама отвечала им что-то ласковое и печальное, и видно было, что дети домашние, что не были они рабами до сего дня, как и сам я.

– Как это вас? – тихонько спросил я.

– За долги, – ответила она тихонько, – умер муж мой, и никто не пожелал выкупить нас.

– Помалкивай у меня! – резко оборвал ее торговец, – хороший товар, сильная женщина, красивые дети… Подходи, кому нужно в хозяйстве. Подходи, хороший товар!

И тут я вспомнил о своем обете… ну, или точнее, своем решении. Может быть, потому вспомнил, что стыдно было мне вот так вот стоять – и ничем, даже словом, не помочь этим детям и их маме? Самое время бывает в такие минуты поговорить о вечном.

– Слушай, Израиль! – трубно возгласил я громогласно знакомые с детства слова, – Господь – Бог наш, Господь Единый! Возлюби Господа, Бога твоего, всем сердцем твоим, и всею душею твоею и всеми силами твоими!

– О чем это он? – удивленно спросил один досужий прохожий другого.

– Голову ему вчера разбили, видишь, кровь на голове – не в себе он, – ответил другой.

– Да нет, своего Бога зовет, – вступился третий, – молится, значит.

– А, ну да, чтобы продали доброму господину, – понимающе кивнул первый.