Он ходил от стола к двери и обратно, вдруг остановился передо мной и отчеканил:

— Правительства сменяются, а полиция остается. И картотеки по-прежнему сгодятся. Одни надобно снести в шкафы в подвале, другие оставить под рукой. Ни одна бумажка не должна потеряться. Все рано или поздно пригодится. И в этом моя сила.

— А вдруг, пан Директор, и против вас пузатая папочка припасена? И некто, самый преданный, терпеливо пополняет ее в расчете на нового директора? — шепнул я с притворным участием.

— Не может быть! У меня острый глаз и чуткий нос, я тотчас учуял бы обман, двуличие, предательство… Впрочем, я и такую возможность предвидел и давил ее в зародыше. Поскольку я сам организую неизбежные замены, заранее меняю связи между людьми — охлаждаю близкие отношения, ссорю друзей, — то я всегда оказываюсь с теми, кого выдвинул наверх и во главу. Хвалю их, завышаю заслуги, а они надуваются от спеси.

Я с сомнением покачал головой, хотя, по правде говоря, его карьера — наглядная иллюстрация провозглашенных принципов, коими он руководствовался в жизни.

— Я не ошибаюсь, — заявил он снисходительно. — Поэтому еще раз советую держаться меня, прийти в конце концов к соглашению со мной.

Молчание продолжалось слишком долго понятно было, что я отказался.

Время мы измеряли кормежками. И мало что смог’ бы я взять на заметку, если бы не назойливая муха, облюбовавшая соседа. Она куда-то исчезала, когда он, тяжело подпрыгивая, слишком настойчиво ее преследовал; однако только он устраивался подремать на нарах, как муха снова с язвительным жужжанием усаживалась у него на лбу, ползала по уху, заглядывала в нос — возможно, просто грелась в теплом дыхании. Он вскакивал, фыркал, шлепал себя по щекам, снова начинал за ней охотиться.

— Почему эта скотина не садится на вас? — Его ярость обращалась на меня, словно мы с мухой были заодно.

Наступали ранние сумерки, словно и сюда просачивался из парка дым тлеющей листвы. Директор собирался лечь, когда увидел на стене муху. Может, и она задремала? Или пришел конец ее жизни и она по-насекомьи присохла? От всего сердца я желал ей проснуться и вовремя улизнуть на потолок, раствориться в темноте. Я напряженно ждал. Директор подкрался, занес огромную ручищу, дабы одним ударом расплющить несчастную муху.

Грохнул изо всей силы и взвыл от боли. На грязноватой известке красная звезда разбрызганной крови. Он сосал ранку на ладони и косился на стену. Неистребимая муха, казалось, сидит там по-прежнему.

— Вы видели — и не предупредили меня, — бормотал он, слизывая кровь. — Ведь это шляпка гвоздя!

И муха, словно вызванная заклинанием, с жужжанием начала кружить над нашими головами. Не жужжание, а прямо-таки победоносные фанфары.

Ага, значит, и Директор делает ошибки. Хвалился, что все видит, а недосмотрел. Во мне крепла надежда, росло сопротивление.

Несколько раз меня выводили на прогулку во внутренний двор. В приоткрытом окне маячила узкая мордочка Хитраски. Приветствовала меня лапкой, давая знать: пусть издалека, а наблюдает — не падать духом! Как бы случайно маленький клочок бумаги соскользнул и плавно опустился прямо под ноги алебардщику. Тот поднял его с мостовой, долго рассматривал, после небрежно сунул мне:

— Тебе любовное послание!

На клочке несколько переплетенных линий и сердечко. Я понял сразу: „Запутываю дело, сердцем с тобой“. Хотел поблагодарить знаком, но в окне высокого первого этажа уже никого не было.

Стражник, у него была физиономия честного человека, закрыл дверь в камеру. Выводя на прогулку, представился как участник войны с Тютюрлистаном, той не-состоявшейся войны: канонир от Бухла. В Блабоне, оказывается, кипело. Бородатые типы в пелеринах и капюшонах, глубоко натянутых на глаза, призывали к бунту. Сыпались аресты. Новый Директор не верил никому, кроме своей секретарши. Предательство разъедало даже тайную организацию акиимов; ожидали перемен. Почта ежедневно приносила целые кипы доносов и анонимок. Любителей на освобождающиеся кресла хватало с избытком.

Артиллерист прислал пирог от королевы! Пилки для металла в пироге не было. Канонир уверял, что бежать не стоит, со дня на день начнется Великое Обновление, в замке воцарится новая власть. В городе много говорилось о возвращении короля, но он публично со ступенек своей цирюльни объявил многочисленным монархистам, что по-прежнему на трон не претендует. Предпочитает парикмахерское кресло, куда усаживает избранных от народа, всегда готов им служить.

Стражник вручил мне полпирога, и того ему показалось много; глотая слюнки, спросил: