Верно, никогда Берн не видел вместе столько чистых умных лиц, хорошо сложенных тел, которые действительно незачем приукрашивать тканями и фасонами, столько гармонично точных движений и жестов, столько хороших улыбок. В красоте людей не было ни стандарта, ни кинематографической подмалеванности — все естественное, свое.

И еще объединяла их простота. Простодушие? Простоватость? Простодушие людей не недалеких — о нет! — а таких, которым не надо быть себе на уме; не было и нет в том нужды.

Никто не спешил начать разговор — и Берну это было на руку. Он сейчас не просто смотрел, набирался новых впечатлений, но и, как опытный лектор, вживался в аудиторию. И напряженно обдумывал стратегию поведения. Момент был важный, это он понимал: от того, какое впечатление он произведет сейчас, могло зависеть его место в новом мире. Сенсационный драматизм его появления — в его пользу. Первенство в анабиозе, отмеченное в индексовом имени, тоже.

Теперь важно и дальше не ударить в грязь лицом, показать, что он, хоть и из прошлого, но. по уму, и духу близок к ним.

Наконец Тан, тот сидевший под деревом светлокожий негр, задал вопрос, который у всех был на уме:

— Так зачем ты пожаловал? Какая цель у тебя?

Берн почувствовал некоторое замешательство: вопрос Иоганна Нимайера — только задан не на старте, а на финише. На финише бега. И так прямо… Что ответить? Я отрицаю человечество? Что более рассчитывал на встречу с дикарями, чем с разумными потомками? Да, все это было тогда в его усталом, озлобившемся уме, но… профессор с сомнением посмотрел на сидевших: нет, она, истина — не для простых душ.

— Видите ли, я… — он откашлялся (эти звуки вызвали изумленное «О!» у кого-то), — я был неудовлетворен… м-м… обществом своего времени, примитивными и жестокими отношениями людей. Я верил, что в будущем все сложится лучше. Кроме того… кроме того, — Берн заметил, как Ли смотрит на него во все глаза, будто впитывает, почувствовал себя в ударе, — когда имеешь на руках идею и способ огромной значимости, естественно стремление вырваться из узких рамок своей эпохи, раздвинуть тесные пределы биологической жизни, соразмерить ее с планетными процессорами. Вот я и…

Он все-таки тянул на героя. И был среди собравшихся человек, который смотрел на него как на героя — вроде тех, кто прививал себе пандемические болезни, чтобы проверить свои вакцины, или в изобретенных аппаратах впервые поднимался в воздух, опускался под воду, входил в огонь. И он, Аль, такой. У некоторых из тех Ли на портретах видела похожие усы и бородки. И вообще, вот разве она смогла бы вырвать себя из своего времени, из окружения близких людей — Ило, Тана, Эоли, всех, — уйти от жизни, где так хорошо, и кинуться через века в неизвестность? Да никогда и ни за что! А он смог. И все, что он сегодня делал, было поэтому необыкновенным, чудесным. Вот и это…

— Ой, — сказала Ли, — как ты это сделал?

— Как? М-м… Это способ прижизненного бальзамирования, — с облегчением («Пронесло!») начал объяснять профессор, — путем вдыхания консервирующего газа, с последующим охлаждением тела до…

— Да нет, это-то ясно. — Ли тряхнула волосами. — Как тебе удается думать одно, а говорить другое?

— В самом деле, — поддержал Тан, — ведь в твоих мыслях созревал иной ответ?

— То есть… позвольте! — Профессор с достоинством откинулся в кресле. — Что вы этим хотите сказать?! Вы не смеете!..

Сейчас это был целиком, без примесей, человек своего времени, человек, для которого боязнь лжи сводилась к опасению быть уличенным в ней. Он гневно поднял голову — и осекся: на него глядели без осуждения, насмешки, просто с любопытством к казусу, который сейчас разъяснится. Только Ило нахмурится.

Обеспокоенный Эоли поднялся, подошел, взял Берна за руку жестом одновременно и дружеским, и медицинским:

— Мы поторопились, Ил, психическое осложнение. Может, на сегодня хватит?

— Это не осложнение. — Ило тоже встал, подошел. — Другое: целесообразная выдача правдоподобной, но не истинной информации.

— Не хотите ли вы сказать, что я… — поднял голову Берн, — что я… э-.э… произнес… э-э… die Luge?! [3] — «Ди люге»? — озадаченно повторил Эоли.

И Берн понял все, опустил голову. Богат, гибок, выразителен был язык людей XXII века но обиходных понятий для обозначения его поступка в нем не было.