– Но почему? – весело спросила я.

– Потому что с тех пор, как я познакомился с вами, мне не бывает скучно.

Я неуверенно пробормотала «очень приятно», вдруг испугавшись того, что за этим последует.

– С тех пор, как я познакомился с вами, – повторил голос Юлиуса, приглушенный робостью или одеялом, – я больше не чувствую себя одиноким. Я всегда был очень одинок, наверно, по своей вине. Мне трудно разговаривать с людьми: я внушаю страх или антипатию. Особенно женщинам. Они думают – то, чего я хочу от них, либо очень просто, либо очень заурядно. А может, это я заурядно веду себя с женщинами, не знаю.

Я молчала.

– Или, – продолжал он с коротким смешком, – мне попадались одни заурядные женщины. И потом, я всегда был так занят делами. В этой области, знаете ли, никогда нельзя быть спокойным. Стоит только ослабить внимание, все рушится. Нужно всегда все успевать и принимать решения, даже если тебя это больше не увлекает. Бьешься изо всех сил, неизвестно зачем.

– От вас зависят столько людей – естественно, это вас заботит.

– Конечно, – вздохнул он, – они от меня зависят, да я-то ни от кого не завишу. Я работаю ни для кого. Я уже говорил вам, что раньше был беден. Не думаю, что тогда я был более одинок или более несчастлив.

Этот грустный голосок из глубины слишком большого гамака неожиданно вызвал у меня нежность и сострадание. Я попыталась себя разуверить, вызвать в памяти страшный образ финансового хищника, каким я знала его в Париже, – острый взгляд, резкий голос, – а думала только о человечке в темно-синем пиджаке, рухнувшем в обморок на солнце, – каким видела его только что.

– Почему вы так и не женились? – спросила я.

– Только однажды мне этого хотелось. С той молодой англичанкой, помните? Прошло много лет, прежде чем я снова стал думать об этом, но к тому времени это стало слишком легко. Видите ли, я уже был очень богат…

– Но ведь наверняка были и такие женщины, которые любили вас за другое, – сказала я.

– Не думаю. А может, я несправедлив к ним.

Воцарилось молчание, и я отчаянно искала какие-нибудь слова, которые не были бы банальностью или дурацким подбадриванием, но ничего не находила.

– Вот поэтому, – продолжал Юлиус еще тише, – с тех пор, как я познакомился с вами, я стал гораздо счастливее. Я чувствую, что забочусь о вас, что наконец я кем-то занят. Жестоко так говорить, но когда вы вернулись в «Питер» в слезах и позволили вас утешить, – знаю, это ужасно, – но я давно уже не был так счастлив.

Я сидела совершенно неподвижно и молчала. Я чувствовала, как капля пота сползает у меня по спине, и закрыла глаза, как будто если не буду видеть Юлиуса, то и слышать тоже перестану. В то же время я признавалась самой себе, с какой-то жестокой насмешкой над собой, что с самой первой встречи у Алфернов, с той самой секунды, когда я оказалась лицом к лицу с Юлиусом А. Крамом, я ждала этого момента. Искренность моя звалась лицемерием, беспечность – слепотой.

– Правда, – сказал Юлиус, – если я потеряю вас, я не переживу.

Не стоило отвечать ему, что, ничего не имея, он ничего не может потерять. Я поехала с ним в Нассау, с ним проводила почти все вечера, в случае неприятности звонила ему, на него рассчитывала. То, что между нами нет физической близости, не мешало ему чувствовать моральную власть, а может, даже усиливало ее. Было бы глупо и жестоко отрицать: можно разделить чью-то жизнь, не деля постели – даже если это не модно, а видит бог, что так оно и было. И действительно, я чувствовала куда большую ответственность за него, отказывая ему в этом сомнительном даре – коротком, ни к чему не обязывающем обладании моим телом, – чем за других мужчин, которым легко уступала.

Я сделала последнюю попытку перевести все на легкомысленный тон:

– Но и речи нет о том, чтобы вы потеряли меня, Юлиус…

Он перебил меня:

– Вы должны понять: я очень, очень хочу жениться на вас.

Я выпрямилась, сидя в гамаке, испуганная этими словами, тоном, самой мыслью, испуганная тем, что эта фраза предполагает ответ с моей стороны, что мой ответ может быть только отрицательным и что я не хочу причинять ему боль. В очередной раз я почувствовала себя дичью, объятой ужасом и сознанием вины, под прицелом безжалостного чувства, которого не разделяю.

– Не отвечайте, – поспешно сказал Юлиус, и по его голосу я поняла, что ему так же страшно, как и мне. – Я у вас ничего не прошу, тем более ответа. Просто я хотел, чтобы вы знали.

Я вяло опустилась в гамак, нашарила сигареты и тут вдруг сообразила, что пианист уже довольно давно играет. Я узнала мелодию, это была «Луна цвета индиго», и я машинально пыталась припомнить слова.

– Пойду лягу, – сказал Юлиус. – Извините меня, я немного устал, поужинаю в постели.