И пока Хернер нервничал, нужно было заставить Эдуара подписать контракт. С его стороны смешно было хранить верность клятве, исполнения которой у него никто не требовал.

– Я беспокоюсь о Беатрис, – начала Тони.

– Она переживет случившееся, вы же знаете, – сказал Эдуар так нежно, что это взбесило честолюбивую Тони.

– Я не имела в виду эти похороны, я говорю о серьезных вещах… то есть, я хотела сказать, более насущных.

Она смешалась, запуталась, и Эдуар, неизменно вежливый, поспешил на выручку:

– О чем же вы, Тони?

– Вам покажется чересчур материальным говорить об этом в такой день, как сегодня, но я говорю о налогах. Как вам известно, я занимаюсь делами Беатрис. И, как вам известно, она любит бросать деньги на ветер. Но вам, однако, неизвестно, что я не смогу заплатить за нее налоги.

Это была полуправда. Беатрис действительно соединяла в себе великодушие и потребность в роскоши – редкость для актрисы в 1975 году. Она не откладывала даже на то, чтобы в случае неблаговоления публики ей хватило бы, по крайней мере, на снек-бар и автоматическую прачечную. Она действительно собиралась умереть на сцене и во цвете лет. Но Тони д'Альбре не разделяла ее восхитительного предчувствия и наблюдала с ужасом и невольным восторгом, как деньги улетучиваются из рук Беатрис, которая тем не менее могла устроить в ресторане сцену, если счет показался ей раздутым. И могла одарить чеком первого встречного. И если финансы Беатрис еще не были в таком критическом положении, как говорила Тони, то все-таки Тони была недалека от истины: уплата налогов и два последних провала сулили Беатрис довольно трудное будущее.

– Ах да, и правда, – сказал Эдуар уныло, – налоги…

Он всегда держался в стороне от денежных вопросов, ибо в юности денег у него было так мало, что он не успел оценить их опасностей и их очарования. Впрочем, Беатрис часто упрекала его за бездумную щедрость, считая, что мужчина должен беречь деньги так же, как любимую женщину.

– Да… налоги, – продолжила Тони. – А кто занимается вашими налогами?

– Друг моего отца, он стряпчий, я начинал работать у него, когда приехал в Париж, – сказал Эдуар.

– Когда вы станете миллиардером, вам придется нанять специалиста, – наставительно сказала Тони д'Альбре, – зарабатывать деньги – дорого стоит. А пока, мой дорогой Эдуар, не мне вас учить, но я все-таки вам скажу: если вы подпишете контракт на экранизацию, не настаивая на роли для Беатрис, которая к тому же не хочет ее играть, вы поправите ее положение.

– Но… – начал Эдуар в изумлении, впрочем, вполне естественном. – Я не знал…

И покраснел. Он вдруг с ужасом понял, что никогда не задумывался ни о денежных вопросах, ни о будущем Беатрис, довольствуясь тем, что оплачивал ее счета в гостиницах, ее путешествия и рестораны, продолжая жить у нее. В глазах других он выглядел как жиголо самого низкого пошиба, изображающий невинность. На лице его отобразился такой ужас, что Тони поторопилась сказать:

– Разумеется, вы получите все свои деньги обратно, милый Эдуар, и очень быстро.

– Да разве в этом дело? – воскликнул Эдуар. – Вы что, смеетесь надо мной! Все, что у меня есть, принадлежит Беатрис, и я немедленно…

Он что-то смущенно бормотал и вдруг увидел на губах Тони д'Альбре торжествующую улыбку. «Так вот оно что, – подумал он, – она думает о своих дивидендах, хорошо же она меня обставила. Но в любом случае я вел себя как недоумок». Он посмотрел на Тони и холодно сказал:

– Вы должны были бы знать, что я весь принадлежу Беатрис. Я подпишу этот контракт завтра, где вам будет угодно, и вы назовете мне сумму, которую считаете нужной.

Тони колебалась. Новый тон разговора, новый ритм поставили ее в тупик. Всякий раз, когда она чувствовала, что положение ее неустойчиво, она выравнивала его добрыми чувствами: они никогда не подводили. Уже очень давно она усвоила, что в этой среде лучше слыть дурочкой, чем пронырой; неважно, с кем имеешь дело – с циником или с простодушным.

– Беатрис будет очень тронута, – сказала она. – Очень.

– Я запрещаю вам говорить об этом, – заявил Эдуар. – Насколько я знаю, вы не говорите с ней о делах, так зачем начинать? Из-за меня?

Они обменялись враждебными взглядами. Что-то похожее на недоверие, даже ненависть, росло между ними и становилось все более ощутимым. Наконец-то! После стольких месяцев сдержанности и вежливости! Тони почувствовала, что пульс у нее участился, гнев и презрение охватили ее: презрение к презрению, которое она внушала.

– Вы и в самом деле храбрый рыцарь, милый Эдуар, – сказала она тоном, полным сарказма.

– Да, – сказал Эдуар, – я храбрый рыцарь и надеюсь таким и остаться.

И вдруг улыбнулся, как озорной ребенок. На секунду Тони д'Альбре подумала, что, возможно, Беатрис и вправду влюблена в него. Он был так бесстрашен и так слаб одновременно, так чист и так одинок, что напоминал какую-то неведомую птицу, мужественную и отважную.

– И если я останусь рыцарем, моя дорогая Тони, – сказал он, – то только благодаря королевским контрактам, которыми вы сумеете меня обеспечить. И я вам заранее благодарен.

Он рассмеялся и встал, отменно вежливо, но и нетерпеливо показывая, что свидание окончено, дело сделано, и, кроме денег, Тони заработала полное право уйти, и он, Эдуар, превращает это право в непременную обязанность. Решительно, Тони д'Альбре не была больше своей в голубой гостиной… Идя к дверям, она вдруг подумала, что эта голубая гостиная обставлена благодаря ей, благодаря ее усилиям, ее телефонным звонкам и уловкам, благодаря ее преданности, в конце концов. Так что уходила она так, как должна была прийти: с глазами, полными слез.