— Как ты мог? О чем ты думал?

Алесандер врезал ладонью по шпалере над ее головой.

— А ты попросила меня его надеть?

— Так это моя вина? — Симоне в голову не приходила мысль о предохранении, правда, но черт бы ее побрал, если она позволит этому самцу свалить вину на нее. — В том, что ты не можешь себя контролировать?

— А ты разве этого не хотела?

— А разве я об этом просила? Я когда-нибудь просила тебя о сексе, или это ты его потребовал, как ты всегда это делаешь?

— Тебе понравилось, ты не можешь отрицать.

— Это не то же самое, и ты это знаешь.

Алесандер отвернулся от нее, тяжело дыша, и Симона ощутила потерю, смешанную с облегчением. Ее чувства были противоречивым вихрем. «Неужели любовь может придать этому всему смысл?» С того первого дня в его квартире их споры сбивали Симону с толку, спутывали ее желания. Что, если теперь она еще и беременна? Однажды она уже пережила этот ужас беспомощного ожидания, страх зачать ребенка от мужчины, который не любил ее. К счастью, тогда это оказалось только задержкой, и вот теперь кошмар повторялся. Надежда, страх, бессонные ночи, пока она не будет уверена хоть в чем-то… Она хотела уехать. Она должна была уехать, так или иначе, до того, как Алесандер узнает правду. Потому что влюбляться в него не входило в условия их сделки.

— Я был не прав, — признал мужчина внезапно, совершенно выбивая почву из-под ее ног. — Я не должен был заниматься с тобой любовью. Не здесь. Не так.

Симона попыталась справиться с шоком и паникой и думать рационально.

— Все может обойтись. У меня начало цикла, так что только если не повезет… — Как бы она сама хотела верить, что и в этот раз удача окажется на ее стороне.

— Везение тут ни при чем, — прорычал Алесандер, не глядя на нее. — Этого не должно было случиться!

— Ты совершенно прав. — Девушка подобрала с земли свои трусики и скомкала их в кулаке, пытаясь сохранить хоть остатки достоинства. — Может, к следующему разу ты постараешься это запомнить.

Алесандер развернулся, сжимая кулаки. «Не будет никакого следующего раза! Черт бы ее побрал, и этого-то не должно было случиться!» Он был человеком страстей, это правда. Но такой ошибки он не совершал никогда, даже в ту, самую первую безумную ночь, когда он был совсем еще мальчишкой, а его партнерша — опытной развратницей, позволившей ему осуществить все его горячечные фантазии. С тех пор везение ему не требовалось. И подростком он больше не был. У него нет оправданий.

Разве что… винить Симону? Это он мог сделать, потому что это ее вина. Эта женщина пробуждала его желания, она заставляла его сходить с ума от страсти так, что он не мог соображать как следует.

— О ребенке не может быть и речи.

— Ты всерьез думаешь, что я его хочу?

— Почему нет? Ты получишь столько выгоды, если эти отношения продлятся.

— Думаешь? На кой дьявол мне хотеть оставаться с тобой? Нет уж, я вернусь домой, когда все это закончится. И твой ребенок в виде сувенира мне совершенно не нужен.

— Если он уже есть, ты не можешь изменить это, просто захотев.

— Черт бы тебя побрал, Алесандер. Я говорила тебе, что не заниматься сексом — это единственный шанс избежать осложнений. Но нет, мистер Не-могу-прожить-без-секса не мог справиться со своими порывами!

— Разве тебе не нравилось? Разве ты не кричала с каждым оргазмом? — Как еще он мог убедить ее признать это? — Ты хотела меня с первого дня нашей встречи. Думаешь, я не чуял тебя? Думаешь, я не знал, какой влажной ты была под этими дешевыми тряпками?

Звук пощечины разнесся над виноградником. Несколько мгновений Алесандер смотрел на девушку молча, в ярости раздувая ноздри.

— Правду ты не любишь, — сказал он холодно.

Симона зажмурилась. Что есть правда теперь, когда она нагромоздила столько лжи? Она лгала Фелипе, притворяясь, что счастлива в браке, она лгала себе, что не хотела Алесандера, когда сгорала от страсти в его объятиях, и вот теперь она дала ему пощечину, думая, что любит его. Но с одной истиной он не сможет поспорить.

— Раз уж мы говорим о правде, вот тебе одна: если бы ты соблюдал первоначальную договоренность, нам бы сейчас не пришлось разговаривать о возможной беременности.

Тишина легла между ними, полная шелеста виноградных листьев на ветру, криков чаек над морем, и тяжести сожалений и вины.

— Так когда ты будешь знать?

Симона потрясла головой, пытаясь сделать глубокий вдох, чтобы преодолеть дурноту.

— Три недели. Может, меньше. — Она надеялась, что меньше. Попросит ли он сделать тест? И что потом? В современном мире были способы… По крайней мере, в Австралии были. — Я не стану… Я не сделаю…