Я не силен в расшифровке неопределенного женского разговора. Но я думаю, что она спрашивает, сколько времени мы с Одри были связаны.

– Мы, мм... сделали это официально приблизительно месяц назад.

Она кивает так, будто ее это не удивляет, затем поворачивается спиной ко мне и идет к окну.

– Значит, никогда не было шанса, - шепчет она.

Я вздыхаю.

– Это... у нас с Одри всегда была связь. Даже когда мы были детьми. Я не знаю, как это объяснить, но она ведет к тому времени, даже до того, когда ты и я, как предполагалось... ну. ты знаешь.

– И все же, она все-таки ушла, - говорит она, поворачиваясь ко мне.
– Это тебя не беспокоит?

– Ну, я скучал по ней, если это то, что ты имеешь в виду.

– А как насчет боли?

Моя рука автоматически тянется к груди, но горящей боли нет, она сменилась жаром прикосновения Одри... как будто каждая искра, которая пробегала между нами, заполнила пустое место, которое раньше было там.

– Это было зверски, не так ли?
– спрашивает Солана спокойно.
– Вот почему ты был в таком беспорядке ночью, и Бури позвали меня, чтобы помочь тебе спать, не так ли?

Фактически, это было, потому что я думал, что Одри порвала со мной... но у меня есть ощущение, что если я скажу ей это, будет только хуже.

– Я был в порядке.

Она не выглядит убежденной.

– Один из моих опекунов была отделена от мужа... и каждый день, когда она уходила, каждая миля, которую она помещала между ними, их связь рвала ее внутри. Были дни, когда она могла только дышать. Я раньше видела это и задумывалась, как она могла вынести это. И я волновалась за ее мужа, страдающего каждый день и знающего, что она могла удрать их муки, если бы она просто пошла домой.

– Я предполагаю, когда ты кого-то любишь, ты не возражаешь приносить жертвы, - говорю я, удостоверяясь, что подчеркиваю слово "любовь".

У меня есть чувство, что она говорит о семье Гаса... и у его мамы были симпатичные проклятые серьезные основания для необходимости в ее пространстве.

Точно так же, как сделала Одри.

– Ты действительно любишь ее?
– шепчет Солана.

Я могу услышать просьбу в ее голосе, но я не могу дать ей то, что она хочет.

– Люблю.

Ее глаза полны слез, и она отворачивается, снова дергая золотую манжету на запястье.

Почему она просто не снимет его?

Вероятно, по той же самой причине, почему я даже не рассмотрел помолвку.

Мне жаль, что ничего не было, что я мог сказать, чтобы сделать лучше. Но все, что я имею, является той же самой хромой вещью, о которой я уже сказал.

– Прости. Я никогда не хотел причинять тебе боль.

– Но сделал. Я сомневаюсь, что ты представляешь как насколько больно.
– Она тянется и начинает проводить линии на окне пальцем.
– Ты знаешь, что это?

Это выглядит своего рода как клевер с четырьмя листьями, сделанными из четырех спиралей.

– Нет.

– Это гребень Южных. Метка моей семьи, которые были сотканы на воротах Брезенгарде. Или он был там до того, как Райден вторгся в столицу и заменил символ своими штормовыми облаками. Я мечтала о дне, чтобы увидеть, как он восстановится. Бури запланировали огромное празднование, таким образом, наш весь мир увидит, что все вернется на место. А теперь я будут там, чтобы стоять на коронации, наблюдая, как наследство моей семьи передают кому-то еще.

У меня внутри все завязывается в узел.

Все время Бури говорили о том, что я буду их королем... я, никогда не думал о факте, что я возьму ту роль у кого-то другого. Неудивительно, что они решили, что будет проще для меня просто жениться на Солане.

– Смотри, Солана. Я даже не хочу быть королем. Я был бы более, чем рад вернуть все это.

Они тебе не позволят, - она тянется и стирает загогулины на стекле, оставляя большую, чистую полосу.
– Ты - последний Западный. Тот, кого все ждали. Я - просто девочка, которую ты не захотел.

Ее голос ломается на последнем слове, а затем ее плечи дрожат и... дерьмо... я не могу только стоять здесь и позволять ей плакать.

Я двигаюсь в ее сторону, задаваясь вопросом, что я, как предполагается, сделаю. Объятие кажется супернесоответствующим и даст гору осложнений между нами. Но как еще успокоить того, кто плачет?

Я наконец соглашаюсь на то, чтобы положить мою руку ей на спину. Она не вздрагивает при моем прикосновении, но она не прекращает плакать, также, это чувствуется неправильным просто моя рука там, как этот глупый мертвый вес. Таким образом, я убираю ее волосы и потираю ее плечи. Это то, что раньше делала моя мама, когда она пыталась успокоить меня, и я думаю, что она вероятно, в этом лучше меня.