Где ты научилась так хорошо писать? – спрашивает Анита, когда мы с ней садимся обедать за столик, друг напротив друга, я как раз жую рульку; ты это серьезно? – спрашиваю я. Конечно, серьезно, отвечает Анита, потому что она-то при всем желании неспособна запоминать иностранные слова. Да уж, Ильди у нас насчет этого собаку съела, вмешивается в разговор Номи, вот мне ну ничего в голову не лезет, хоть каждый раз спрашивай, как писать рульку по-немецки: Haxe или Hakse, нет, правда, говорит Номи; Анита недоверчиво качает головой, для нее есть много трудностей, но уж Haxe она никогда бы не написала через ks; а Кристель, которая как раз сидит на диете и сейчас уныло жует салат (чем выводит из себя отца – которого она, впрочем, предпочитает в упор не видеть, – потому что женщины, постоянно думающие, как бы им стать тощими, раздражают его почти так же, как избалованные домашние собачонки или политики, особенно политики, от которых у нормального человека скулы сводит от зевоты), словом, Кристель говорит, что есть люди с фотографической памятью, может, и у тебя, Ильди, такая память, и она буквы фотографирует, а я вот, добавляет Кристель, я только лица хотела бы запоминать, но уж навсегда! Тут к нам подсаживается Марлис с полными тарелками, желает нам приятного аппетита и принимается за еду, она если не ест, то все время что-то бормочет, а если к ней обратишься, принимается рассказывать про своего жениха, который скоро похитит ее, и тогда она всех нас позовет на свадьбу, жених обещал ей грандиозную свадьбу закатить. Голубоглазая Марлис, размышляю я, живет в каком-то своем мире, она уже несколько лет замужем, у нее двое детей, но ее лишили прав материнства, это мы узнали от Таннеров, бедняжка совсем не в своем уме, говорила о ней фрау Таннер, но работать она умеет; мне было как-то странно слышать, как она называет отца – шеф, и каждое утро, осторожно тронув его за плечо, говорит: шеф, вам придется потом на нас готовить, на жениха моего и на меня!

Ты по-немецки-то знаешь? – спрашивает Анита Драгану, которая сидит немного в стороне и пока еще не произнесла ни слова; Драгана же не спешит с ответом, spreche ich deutsch [13] , говорит она через некоторое время, отламывая кусочки хлеба и бросая их в подливку, nicht viel, aber versteht sie alles [14] , добавляет Драгана, говоря о себе почему-то в третьем лице, и, вылавливая хлеб, быстро кладет его в рот (я отвожу взгляд, так как терпеть не могу подобные вещи, по-моему, это просто ужасно, когда кто-нибудь крошит в кофе круассан и отправляет в рот размокшие крошки); и тут Драгана вдруг удивляет нас: приподняв стакан с водой, она – по-немецки! – поздравляет нас с открытием: Gluck, f"ur euch, f"ur Erofnung! [15] Марлис, ошарашенная, роняет вилку, Gl"uck, а не Gluck! – кричит она, Gl"uck – это шикарная барышня в подвенечном платье, а Gluck – толстая деревенская баба. Мы с Номи немного растерянно улыбаемся, благодарим Драгану за поздравление, а Кристель поднимается, чтобы сварить всем нам кофе, – пора начинать работать.

Так как сегодня мы работаем в удвоенном составе (ну, кроме официанток), то особого напряжения не ощущается и в обеденное время; Анита, та вообще к обеду только разогрелась и с некоторым удивлением замечает, да, сегодня работы что-то не так много, как бывало раньше, не пришли, видно, некоторые постоянные посетители (Кристель высказывается в том смысле, что понедельник всегда такой, день раскачки, известно), вот и порция салата, говорит Анита, меньше, чем у Таннеров, хотя цена такая же, конечно, добавляет она, это я не от себя, а от имени посетителей; и надо сказать, с самого первого дня, решительной походкой, в своей едва прикрывающей колени юбке, двигаясь между столиками, она передает нам все, что говорят между собой или хотят узнать посетители: герру Лёйтхольду, например, кажется, что кофе не такой крепкий, как был у Таннеров. Кто это – герр Лёйтхольд? Да вот он, сидит в углу. Кофе у нас такой же крепкий, говорит Номи, можешь это спокойно передать герру Лёйтхольду (у Номи и в мыслях нет понизить голос). Фрау Цвикки находит новые обои исключительно нарядными и даже торжественными, это, конечно, дело вкуса, говорит Анита. Спасибо, что ты нас обо всем информируешь, но нам не так уж обязательно все это знать, и Номи выдерживает взгляд Аниты, однако остается любезной; не понимаю я этого, вы бы слушали и делали выводы из того, что говорят гости, отводит глаза Анита; ну конечно, Анита, спасибо!

Настает вечер, вечер нашего первого дня; мы, все четверо, отец, матушка и мы с Номи, полуживые от усталости, сидим за служебным столиком и снова вспоминаем этот день; все вроде прошло хорошо, в этом мы все сходимся, правда, посетителей было меньше, чем мы рассчитывали, но зато сестры, о, сестры! – после обеда они еще раз зашли, поесть пирожных (эх, какие мы кругленькие, толстенькие станем, если каждый день будем к вам приходить, но мы ведь можем себе это позволить, в нашем-то возрасте! Что нам нравится у фрау Кёхли и фрау Фройлер: если одна начинает фразу, то другая ее заканчивает), и уже в этот вечер, когда мы никак не можем дождаться, чтобы день наконец закончился, мы с Номи принимаемся язвить в адрес Аниты, называем ее Ханута [16] и говорим, что задница ее не притягивает взгляд, а, наоборот, отталкивает; каждую вторую фразу она начинает так: «Вот у Таннеров это было так…» Анита – ходячее пустое место, но она просто обожает изображать из себя что-то, по той простой причине, что давно постигла все то, чему мы только учимся… Мы еще не вполне разобрались, что эта Анита представляет собой на самом деле, но в последующие дни и недели ее высказывания становятся все более недвусмысленными: ах, хотела бы я тоже быть беженкой, за пять франков в день, не такие плохие деньги, да, Ильди? Анита вслух рассуждает, не подмазали ли мы Таннеров, – иначе с какой стати они уступили «Мондиаль» именно нам (нет-нет, это не она так считает, а братья Шерер и еще кое-какие посетители). В таких случаях Номи, широко распахнув глаза, дает ей какой-нибудь совершенно идиотский ответ, например: точно-точно, пора нам спасать Антарктиду, зимой мое любимое занятие – отливать свечи; я же наблюдаю за Анитой, смотрю, как она подолгу стоит возле некоторых посетителей, о чем-то говорит с ними, озираясь по сторонам, нагнувшись к чьей-нибудь голове или уху, и чувствую брезгливость, потому что лицо Аниты напоминает мне нейлоновые рубашки, которые после стирки не нужно гладить; а когда мы все же почти привыкли к Аните, она вдруг увольняется, и происходит это в конце января, почему именно тогда? – потому что матушка выторговала у нее месячный срок, в течение которого Анита не может уйти, и вот матушка показывает нам заказное письмо: «Многоуважаемые герр Кочиш и фрау Кочиш, настоящим я слагаю с себя обязанности официантки с 31 января 1993 года. С сердечным приветом, Анита Кунц».

Еще через пару дней сообщает о своем уходе Кристель, и не проходит дня, чтобы она не оправдывалась виновато, объясняя, почему увольняется: ее парень очень ревнив, он против, чтобы она работала официанткой, и она собираетсят начать какое-нибудь свое дело, освоить новую специальность, например заняться астрологией, какой у тебя знак, Ильди, близнецы? Да, я так и думала, а я вот уже давно мечтаю о ребенке; Кристель кажется, что забеременеть ей не удается из-за работы, и, честно говоря, работать в «Мондиале» все тяжелее, с тех пор как Таннеры перестали быть тут хозяевами, люди столько всего спрашивают, к вечеру у нее голова иногда идет кругом, она не виновата, люди ее просто с ума сводят своими вопросами, иной раз она не помнит, как ее зовут. И это говорит Кристель, которую я даже, можно сказать, любила.

Лишь спустя некоторое время мы с Номи узнали, почему уволилась Анита; она как-то сказала отцу: если он в таком темпе стал бы работать на заводе, с конвейера падали бы детали, и Анита похлопала ладонью по доске, на которой отец обычно резал хлеб, и даже подмигнула, смеясь, но отец никак не отозвался на ее слова, продолжая помешивать в кастрюле. Герр Кочиш, я это не всерьез, простите за глупую шутку, сказала Анита, видимо испугавшись его молчания; а отец наставил на нее деревянную ложку и спросил: вы все еще здесь, может, хотите мой соус попробовать?

Матушка пыталась отговорить отца увольнять Аниту, хотя и знала, что это бесполезно; ей лишь удалось убедить его: лучше, если они намекнут Аните, чтобы она сама написала заявление, тогда в деревне будет меньше сплетен.

Конечно, Анита взбесила отца прежде всего своим замечанием насчет темпа его работы; однако главным все же было то, что отец в принципе не верит лишенным чувства юмора людям, когда они говорят, мол, они это не всерьез, они просто пошутили.

Мы и наш «мерседес-бенц» стоим на границе; Томпа, так зовется этот пограничный городок, и, хотя печать цивилизации, лежащая на нашем семействе, сразу выделяет нас среди прочих, мы, как все прочие, должны ждать, ждать терпеливо, ждать до потери сознания, и отец уже кипит от ярости, нервно нажимает на кнопку, и боковое стекло с подобострастным шуршанием опускается, чтобы отец мог положить локоть на дверцу и выпустить струю дыма прямо в знойный воздух, и всемилостивый Бог тут же превращает наш «мерседес» в воздушный корабль, два-три мгновения – и мы на белых огромных крыльях вспархиваем над всем этим скоплением машин, потому что мы – хорошие, мы живем в правильном обществе и не просто отказываемся принимать существующий порядок вещей, но с высокой горы плюем на этих безбожных коммунистов; когда-нибудь, говорит отец, время покажет, что я прав, а я снова чувствую, что здесь солнцу есть где показать свою силу, что вы хотите, континентальный климат, летом зной, зимой стужа.