Но последняя ночь была совсем другой. В последнюю ночь она уступила своему страстному желанию, поддалась искушению, которого старательно избегала целую неделю. Видимость ее борьбы была замечена, а капитуляция встречена на «ура». И когда она бранила его потом, на самом деле она ругала себя. И он это тоже знал.

Весь обратный путь они прошли, не проронив ни слова. И хотя у Ганны было несколько вопросов, она не осмелилась произнести ни слова, боясь, что вновь сорвется с языка поток обвинений. Он прекрасно понимал ее — представлял, что она чувствовала и как, несмотря на свои протесты и борьбу, она хотела его. Нет, это не было притворством, желанием вытянуть из Крида какие-то обещания. Ей не надо было ничего говорить, ничего объяснять — она сама все знала.

Вдали от темного леса, в ярком свете все еще не угасшего костра, она столкнулась с повседневной реальностью. Ганна подошла к спящим детям и поправила одеяла, постоянно чувствуя на себе его взгляд.

Крид уже успел восстановить барьер между ними, и не оттого, что она требовала этого. Вполне возможно, что его доброе слово или ласковый взгляд подтолкнули бы ее к нему, но этого не случилось. Прислонившись спиной к дереву, он сидел с полной бутылкой виски, не проронив ни слова, и наблюдал за ней. Он не сделал ни единого глотка из бутылки, а просто сидел молча, пока она, повернувшись к нему спиной, стелила около костра свои одеяла.

Ганна с грустью размышляла, почему она видит вещи только в ослепительно белом или абсолютно черном цветах. Для нее существовали всего два понятия: черное и белое, хорошее или плохое, и ничего посередине. А на свете было столько разнообразных оттенков, столько граничащего между хорошим и плохим. Казалось, Крид это знал и определенно дружил с этими загадочными серыми оттенками.

Он сразу уснул, а она — она лежала, не сомкнув глаз, тщетно пытаясь не думать о Криде, но мысли постоянно вращались вокруг того, что между ними произошло.

Если бы она могла что-нибудь изменить! Если бы можно было вернуть эту ночь, она бы и говорила и поступала бы по-другому, и тогда бы ничего не произошло… И вот теперь она лежала с открытыми глазами, когда он преспокойненько спал, такой беззаботный, ведь его мир остался целым и невредимым. Как он мог спать, когда ее мир словно перевернулся?

Она села и посмотрела на него, стараясь произвести хоть какой-нибудь шум и потревожить его сон. Но взявшись за ветку, чтобы потрясти ею, она остановилась. «Серые оттенки, Ганна Элизабет, серые оттенки», — напомнила она себе. Она отпустила ветку и снова улеглась на одеяла, натянув их себе на голову.

Ганна старалась не думать о Криде, не представлять морщинки у глаз, когда он улыбается, или как блестят на солнце его черные волосы, но все было бесполезно. Она вспомнила его нежные, ласковые руки, слова, которые он шептал ей на ухо, и влажное от пота тело под ее пальцами. От этого стало еще хуже: в памяти всплыли мельчайшие подробности их близости, ее ощущений. Сам факт того, что все произошло по ее доброй воле, терзал Ганну.

Подняв взъерошенную голову, Ганна выглянула из-под одеяла. Ее взгляд упал на Крида. Он лежал все с тем же невинным и простодушным видом, как ребенок; его шляпа была надвинута на глаза.

Ганна вздохнула, подавив в себе непрошенные слезы. Что было — то было, и ей надо продолжать жить. Она поднялась и, натянув на плечи, как шаль, грубое шерстяное одеяло, подошла к костру. Было холодно, и она дрожала. Собрав валявшиеся рядом ветки, она подбросила их в костер, и он сразу разгорелся. Чтобы согреться, она поднесла руки к огню.

В Айдахо погода очень переменчива. Дующие с Канады ветра приносят снег, который в считанные минуты накрывает всю землю и тут же тает. Потом опять выглядывает солнце, согревая воздух и землю. «О чем думал Джошуа Макгайр, приехав жить именно в это место? С самого начала это было обречено на провал», — мрачно размышляла Ганна.

Скоро уже рассветет, дети проснутся. Ребекка этой ночью спала намного спокойнее: лихорадка отступила, и ее щеки слегка порозовели. Видимо, сегодня они свернут свой лагерь и смогут отправиться дальше. Тогда всем их мучениям придет конец. Ганна и дети обретут свои новые дома, новую жизнь. Крид Браттон двинется дальше, станет преследовать бандитов и забудет о ней — забудет о днях, проведенных вместе. Может быть, когда-нибудь в будущем, он вспомнит о ней, подумает о девушке, цитировавшей ему Библию и лежавшей обнаженной на его руках в лунной ночи?

У Ганны защемило в груди, руки судорожно ухватились за ручку почерневшего кофейника. Слишком поздно о чем-то думать — менять что-либо. Она поднялась и пошла к сумкам за оловянной кружкой.

— Куда ты пошла? — протянул ласковый голос, напугавший ее так, что она чуть не уронила кофейник.

— Крид! Гм, мистер Браттон. Вы уже проснулись? А я думала, что вы еще спите.

От волнения сердце ее бешено забилось, Ганна посмотрела на Крида. Он сдвинул на затылок шляпу и оглядывал ее мрачно и критически. «Опасность», — мелькнуло у нее в голове, и она напряглась. Его губы, так неистово целовавшие все ее тело, искривились в легкой улыбке. Она тоже улыбнулась ему в ответ.