Кмитич всегда любил эти маленькие портретики якобы «второсортных» художников. Эти «карманные» работы отражали черты человека куда лучше, чем огромные парадные портреты авторитетных мастаков, где безучастные фигуры с асимметричными лицами демонстрировали лишь костюм да прическу. Фламандские и итальянские художники всегда восхищали Кмитича, а вот литвинских он терпеть не мог, потому никогда не позировал перед мольбертом, объясняя это тем, что не желает «пугать своей перекошенной рожей собственных потомков». Эти же маленькие портретики в брелках, созданные простыми ремесленниками или даже школярами мастац-ких студий, отлично передавали всю прелесть женских черт, с удивительной чуткостью фиксируя даже мимолетный смех и взгляд. Вот и сейчас белые зубки смеющейся девушки были словно выхвачены из пространства и времени чьей-то талантливой рукой и зафиксированы навечно.

— Вось на гэтай Аннусе я и ажанюсь, — умиленно улыбаясь портретику, говорил Михал и грустно добавил: — если позволят.

— Файна дивчина! — рассматривал портрет в ладони Кмитич. — Небось полька? А кто ее так удивительно изобразил?

— Не-а, — качал головой Михал, влюбленно гладя пальцами глянец изображения, — это Аннуся, Анна Мария Радзи-вилл. И ей пока что двенадцать лет.

— Кто?! Дочь Януша Радзивилла?! Твоя кузина, двоюродная племянница?

— Так.

— Ну уж, — почесал затылок Самуэль, — на портрете она выглядит на лет шестнадцать, а то и семнадцать. А отец ее знает?

— Нет, конечно. Только ее опекун Богуслав чуть-чуть догадывается.

— Но она еще ребенок! А что, других дивчин мало? — упрекнул друга Кмитич, но, вновь взглянув на портрет, добавил: — Хотя, оно верно, у нас в Орше таких чаровниц няма. Ой, гляди! Ну их, этих Радзивиллов!

Кмитич был сильно обижен на отца Михала, из-за которого и разбилась его собственная любовь. Нынешнее сватовство к смоленской Маришке Злотей-Подберезской было скорее поступком отчаянным, желанием поскорее жениться, чтобы забыть Иоанну…

— А рисовал ее Вилли Дрозд, — запоздало ответил Михал.

— Кто?

— Ну, ты его не знаешь!

— Вилли? Немец, что ли?

— Не, он наш, местный…

— И так рисует?! — удивленно поднял темные брови Кмитич.

— Представь! Мать его голландка, потому и назвали Вильямом, тем более, что он там, в Голландии, и родился. А отец — так, тутэйший, из-под Несвижа — Дрозд. Учился в Голландии и там женился. Сейчас в суде работает в Городзее. А его сын рисует, как Бог! Он учится у самого Харменса ван Рейна Рембрандта! — и Михал поднял вверх указательный палец, словно упомянул имя Господа.

— Это, наверное, очень авторитетный человек, если ты делаешь такие страшные глаза, — чуть усмехнулся Кмитич, хотя фамилия показалось ему знакомой. Рембрандт… Да, так и было! Когда он учился на артиллеристских курсах знаменитого литвин-ского инженера артиллерии Казимира Семеновича в Амстердаме, то не раз слышал имя этой местной знаменитости.

— Стыдно, пан Кмитич, — сморщил нос Михал, — это лучший живописец в мире на данный момент, между прочим!

Для Михала живопись, особенно фламандская, была главным в жизни увлечением наравне с увлечением юной Аннусей. Он даже в глубине души мечтал сам стать художником под стать Рембрандту. Михал пробовал что-то рисовать красками, но быстро сообразил, что либо Бог не дал ему таланта, либо надо больше учиться не фехтованию и стрельбе из пистолета, а живописи. Но на то не хватало времени.

И вдруг Михал просиял, словно вспомнил что-то необыкновенное.

— Постой, так ты его должен помнить! — толкнул он в плечо Кмитича.

— Рембрандта?!

— Да нет, Дрозда! Он же в позапрошлом году твой портрет рисовал!

— Ах, точно! — улыбнулся смущенно Кмитич. Да, как бы он ни избегал художников-портретистов, один раз в Несви-же, находясь в гостях у Михала и его отца, Самуэль это все же сделал. Но позировал не ради собственного портрета перед мольбертом самовлюбленного мазилы в огромном берете, а перед простым городским восемнадцати- или семнадцатилетним хлопчиком, другом Михала и по его просьбе. И позировал просто, для экспозиции. Тем более что тот начинающий художник с кусками засохшей краски под ногтями, несколько непричесанными длинными русыми волосами и простым скромным лицом, худенький и неброско одетый, понравился молодому оршанскому князю. Как было отказать?! Вилли сделал набросок углем на большом листе, когда Кмитич ехал на коне на охоту с колчаном стрел и луком.

— Назову картину «Всадник» или «Литвинский всадник», — кажется, так сказал Вилли.

Дрозд нашел восседавшего на коне с луком и в меховой шапке Кмитича очень даже живописным и, жутко извиняясь и заикаясь от волнения, попросил постоять чуть подольше. Ну, и молодой князь уступил просьбе юного мастака, тем более что это ему не причинило никаких неудобств. А парень со своей работой справился на удивление быстро. «Неужели уже все?» — удивлялся Кмитич, соскочив с седла и подходя к Вилли. Тот на втором листе более четко изобразил его, Кмитича, да так похоже, что князь даже присвистнул: «Так ты, хлопец, таленавиты!» А вот теперь он впервые увидел законченную работу этого молодого дарования и подивился ее совершенству. «Если он и меня так изобразил красиво в красках, то я, пожалуй, купил бы тот портрет», — подумал Кмитич и спросил:

— А где он сейчас? Ну, этот Вилли?

— В Амстердаме, опять к Рембрандту уехал, но писал мне, что собирается переехать в Рим, так как получил приглашение от другого фламандского живописца, Яна Вермера.

— А как же полубожественный Рембрандт? Выходит, он не такой уж и авторитет, если даже Дрозд от него уходит?

— Ну, насчет Рембрандта, то Вилли мне в письме жаловался, — как-то сразу скис Михал, словно в том была и его вина, — писал, что учитель много пьет, бурно развлекается, а самые удачные работы учеников продает как свои.