Выдержав паузу, Отто, наконец, собрался, вздохнул и загрузил в редактор последний нечитаный файл. С первого взгляда он понял, что дело плохо. Тема сочинения «Какими будут мои дети», обведенная жирной траурной рамкой, глумилась притороченными справа и слева рожицами. Фролов не очень хорошо разбирался в последних достижениях в области смайликов и запросил подсказку. «Меня только что вырвало», — пояснила левая рожица. «Похоже, я вляпался в дерьмо», — сообщила правая.

Подавив раздражение, Фролов заставил себя читать. Все сочинение занимало четверть страницы, и Отто пробежал текст глазами от начала до конца меньше, чем за полминуты. Закончив, он обнаружил, что сидит с открытым ртом. Такого за все годы практики ему еще читать не приходилось.

«Потратив немало времени на обдумывание, — значилось под украшенной глумливыми рожицами темой, — я пришел к выводу, что мне на этот вопрос наплевать. А именно, плевать я хотел на то, какие два ублюдка от меня произойдут, если ни одного из них я никогда не увижу. Мне также абсолютно безразлично, кто будущие матери обоих выродков. Не понимаю, почему этому вопросу придают такое значение, и думаю, что вряд ли когда пойму. Фотографии родителей „украшают“ мою комнату с рождения, но я не испытываю ничего кроме неприязни к обоим покойникам. Так же, как не испытываю положенных родственных чувств к м-брату, а о-брата попросту презираю и считаю придурком».

Фролов вскочил и зашагал по помещению. Как наставнику, ему полагалась персональная жилая комната в интернате — роскошь, доступная только педагогам со стажем. Будни Фролов проводил здесь и лишь на выходные перебирался в собственное жилище — двадцатиметровую студию на тридцать шестом этаже пирамидальной свечки в центре жилого квартала мегаполиса. Работу свою Отто любил, гордился ее значимостью и с удовольствием дарил сэкономленное на дорогу время тем ученикам, которые нуждались в его помощи, советах или твердой наставнической руке. Сейчас Отто сознавал, что помощь необходима Антону Валишевски, парня надо было вытягивать и буквально спасать. Подростку пятнадцать, самый опасный возраст, до стерилизации почти целый год. Если не вмешаться, то достаточно очевидно, к чему это может привести. Наставник прекратил мерить шагами комнату и опустился в телескопическое кресло, которое послушно приняло удобную для сидения форму. Он не был уверен, как ему поступить. Несколько раз он писал ходатайства в министерство образования и ратовал за принятие закона о досрочной, в исключительных случаях, стерилизации. Мнение Фролова разделяло множество коллег, однако все усилия разбивались о консерватизм и твердолобость министерских крючкотворов. Якобы опасность неполноценности семенников или яйцеклеток, извлеченных до достижения донором шестнадцатилетия, слишком велика. То, что в некоторых случаях опасность для самого донора значительно превалировала над всеми прочими, чинуши удачно пропускали мимо ушей.

Фролов выругался про себя и повернулся к монитору. Наставник принял решение — он займется парнем. Для начала поговорит с его родней. Фролов раскрыл папку с личными делами учеников. Головной файл был выполнен в виде диаграммы из кружков и соединяющих их стрелок. От кружка с надписью «Антон Валишевски» отходили две. Одна — к о-брату Жаку Валишевски, другая — к м-брату Раулю Коэну. Фролов споро просмотрел компиляции на обоих. Интеллектуальный уровень Жака «оставлял желать». Возможно, поэтому Антон и относится к нему неуважительно. Пожалуй, следует начать с м-брата. Поиграв электронным карандашиком над папкой с файлами, Фролов быстро составил стандартный «вызов к наставнику» и отправил его Раулю Коэну. Что ж, они вместе попытаются помочь Антону. И тот, с его умом, оценит и поймет, должен понять. А поняв, умерит свой юношеский запал и остепенится. Обязательно умерит, уж Отто постарается. Ну, а если нет… Фролов закрыл глаза. Значит, так тому и быть, но по крайней мере он сделает все, что от него зависит.

— Я чувствовала, что ты придешь, — сказала Нелли. — Не знаю почему. Может быть, из-за того, что ты так похож на моего брата.

— Ты имеешь в виду Макса? — спросил Антон. — Я знаю его, он играет в футбол в одной команде с моим братом Жаком. Но, слушай, я совершенно не похож на Макса.

Они не спеша двигались вдоль по аллее интернатского парка. До обеда Антон промаялся, все валилось из рук, он, не переставая, думал о давешнем сне, пока не обнаружил, что дело уже не в нем, а в той, кто ему приснилась. Залпом настрочив ненавистное сочинение, Антон отправил его наставнику и решительно поднялся. Через десять минут он уже постучал в Неллину комнату и предложил ей «задвинуть» ужин. Уговаривать девушку не пришлось, и вот теперь они медленно брели по крытой мелким щебнем тропинке.

— Нет, не на Макса, — задумчиво ответила Нелли. — Макс — мой брат по матери. Ты похож на моего о-брата, Антон. Нет, нет, не внешне. У него тоже был один из самых высоких на потоке уровней интеллекта. Он, как и ты, старался смотреть людям в глаза. И он всегда говорил то, что думает.

— Я не знаком с твоим о-братом, — признался Антон. — Извини, мне, конечно, следовало бы больше знать о тебе. Тем более что, я вижу — ты интересовалась моими данными. Как зовут твоего брата?

— Роман Семенов. Но ты и не мог его знать. Он был на год старше нас с Максом.

— Этого не может быть, — Антон резко остановился. — Как это — старше? И почему ты говоришь о нем в прошедшем времени?

— Антон, ты действительно хочешь об этом знать?

— Ну да, конечно. Иначе не стал бы спрашивать.

— Что ж… ладно. Наши родители, естественно, умерли в один год. Каждому, как и положено, сравнялось сто восемьдесят. Но вот первое наше с Максом рождение не удалось — у мамы было что-то не в порядке с базовыми яйцеклетками. И нам дали второй шанс, использовали пару из резерва.

— Теперь понимаю, — кивнул Антон. — Я читал о таких случаях. Но думал, что они крайне редки. Получается, что Роману уже больше шестнадцати, он закончил школу, прошел стерилизацию и, вероятно, поступил в университет, так?

— Нет, не так, — Нелли опустила голову. — Он не закончил школу, ему не дали.

— В каком смысле «не дали»?

— В прямом. Наставник написал на него докладную в директорат. Решением особой комиссии мой брат был признан «вне социума» и выдворен в Антарктиду. Без права на возвращение, разумеется. Я даже не уверена, что в Антарктиду — так мне сказали, но разве это проверишь? Ты все еще хочешь продолжать разговор?