Что я буду делать осенью, когда начнется сезон штормов и пасмурного неба, еще не знаю. Но даже 21-й, как впрочем, и 23-й категории мне здесь точно не видать.

Я все понимаю. Стабильность социума важнее личного счастья индивидуума. В музее Двоих я видел, к чему приводят попытки противопоставить свои желания, свой выбор пары — интересам общества.

Вдали мелькнула чья-то фигура. Я присмотрелся. По тропинке среди деревьев ко мне направлялся Роман. Как всегда энергичный и позитивный, он издали помахал рукой.

А подойдя поближе, воскликнул:

— Ну как ты тут, Виктор? Наслаждаешься красотами?

Я промолчал. Жаловаться на несправедливость случившегося, во-первых, не подобает современному человеку, а во-вторых, как я уже успел убедиться на своем горьком опыте, — бесполезно.

Иначе бы каждый мог поставить свое личное недовольство выше интересов общества, и мы снова бы погрузились в хаос доконфликтной эпохи.

— Хочешь остаться здесь, с дикарями? Среди так называемой природы?

— Нет.

— То есть ты намерен вернуться?

— Да.

— Понятно. А скажи, тебе непременно нужна та самая, «потерянная» девушка Анна или ты готов создать ячейку с другой?

— Не принципиально, я готов принять правильный выбор, который мне предложат.

— Что ж, поздравляю. Ты был болен, но пережил болезнь и снова становишься здоровым членом общества. Собирайся, поедем обратно в город. Считыватель ждет тебя.

Мое испытание завершилось успешно.

…В каждом крупном городе современного мира есть улица, на которую может попасть не каждый. Мы с Юлией встретились в ухоженном сквере перед изящной стрельчатой аркой и пошли ко входу на Улицу Встреч.

Не каждому дается шанс исправить ошибки, пусть даже не свои. Сегодня я не сомневался в безошибочном Будущем, где буквально через два года можно будет с полным правом рассчитывать на статус привилегированного гражданина.

Рыжие волосы Юлии развевались на ветру.

— Давай, красотуля, — говорит Саня продавщице. — Нам как всегда.

Продавщица пухлой рукой поправляет крашеные кудри, отправляется к холодильнику.

Я смотрю через окно на заросший бурьяном пустырь. На здоровенные трубы, похожие на перевернутые стаканы. Может, думаю я, это стаканы и есть. Сидел тут такой великан, наш, русский человек, выпивал с друзьями. А потом пошел ходить-бродить по свету, выше облаков и городского смога. Ходит, играет на переливчатой небесной гармонии…

— Петруха, епт, — говорит Саня. — О чем мечтаешь, нахер?

— Да что-то, — отвечаю задумчиво, — на лирику потянуло загребически сильно.

— А-а-а, — говорит Саня. — У меня тоже такое бывает. — Почитаешь, бывает, Тургенева и думаешь — вот ведь, мля, тонкая материя эта красота.

Звеня бутылками, возвращается продавщица, принимается загружать наши покупки в веревочную авоську.

Тут в продмаг заходит бабка в цветастом платке и валенках.

— Што, — говорит она, — с самого утра зенки заливаем, хандоны этакие?

— Не гневи, мать, — строго говорит Саня. — Мы люди рабочие. Не кукуй моржовый.

— Знаю я вашу работу, метросексуалы педристические. Лясы точить, бухать да на скамейках гадить. Вырастили, млять, поколение!

Бабка угрожающе трясет клюкой. Опасливо косясь на нее, Саня цыкает зубом.

— В обед еще зайдем, — обещает он продавщице, принимая авоську.

Продавщица томно вздыхает, слюнявя палец и пересчитывая купюры.

Мы выходим из магазина. Уже в дверях я слышу, как бабка говорит:

— Дай мне, доченька, ноль пять «столичной» и «ягушки» баночку, сделай милость.

Идем через заросший бурьяном пустырь, через трухлявые деревянные мостки. Резиновые сапоги хлюпают по лужам, руки спрятаны в карманы телогреек. Саня звенит бутылками в авоське.

— Глянь-ка, Петь, по сторонам, — говорит он мечтательно. — Утро какое замечательное, мля. Прям пирдуха!

— Точно, — киваю я, — гребись оно конем! Аж душа поет…

Идем через железнодорожные пути, заросшие борщевиком. Мимо, разгоняя дрезину рычагом, проплывает Микола. Поверх ватника у него оранжевая безрукавка, а на затылке треух с подвязанными ушами.