Курица смотрел на игрушку.

– Что у тебя с руками?

Кожа между большим и указательным пальцами на обеих руках, особенно на правой, была стерта до мяса. Шутка ли – разрезать ножницами целый матрас. Блондинка посмотрела на свои ладони.

– А я и не заметила.

Когда он склонился над ее руками, она вдруг прижала его голову к себе и держала долго. А ему было неудобно стоять, но он стоял, как по утрам, когда она на него свою ножку во сне закинет, а он не шевелится, чтобы ножка подольше так оставалась. Курице даже показалось, что его макушка начала мокнуть, но утешать он не решился.

Курица смотрел на город. Вчерашняя вода ушла, тротуары и улицы были сухи и поблескивали только у кромки бордюров. Небо наглухо замостилось выпуклыми облачками, под которыми ползло солнце. В каждом окне, за каждой шторой, за жалюзи просыпался, ворочался, умывался человек, который не знал о нем, не любил его. А он любил всех. И всех ему было жалко. Океан дул на него, точно Курица был свечой на торте, приготовленном специально для океана.

Он перезвонил по номеру, с которого пришло сообщение. По номеру той, встреченной в парке. Это она написала.

Номер заблокирован.

Вокруг бассейна натянули предостерегающую желтую ленту. Бассейн был спущен, и только в одном углу возился механик, сущий таракан, упавший в пустую кастрюлю.

С чего он взял, что блондинка залетела от дога… Это мог быть его ребенок…

В дверь постучали.

Блондинка отперла.

– Доброе утро, мэм! – заявил с порога забродивший изнутри попрошайка-Маркес. – Мы вчера с вашим мужем обсуждали матрас.

Дворник пролез в квартиру, оттеснив блондинку запахом отбросов.

– Помню эту квартирку, здесь бразилец жил, а до него массажистка с дочкой. Она клиентов принимала, – дворник многозначительно посмотрел на блондинку своими мясистыми глазами.

Он хотел сказать что-то еще, но умолк. Увидел гору розовых лоскутов, кубики поролона, комки «сахарной ваты», пружины.

Дворник выпятил губы, подобрал их и снова выпятил. Сделал губами круговое движение. Целую губную зарядку произвел. Дворник покосился на руки блондинки, на сшитую игрушку.

– Вижу, вы без меня управились, – пробормотал дворник и попятился в дверной проем, будто боялся, что дверь захлопнется и он останется наедине с этой женщиной, которая накануне вечером пустила в себя струю воды такой силы, какую только можно было извлечь из крана. Чего ждать от женщины, которая баловалась с водой до тех пор, пока не потекла кровь, и потом еще некоторое время, чтобы наверняка. А потом взяла да изрезала королевского размера матрас в лоскуты. И сшила четвероногое существо. Дворник не знал и не мог знать подробностей, но тоска вдруг окутала его и выпихнула вон.

– Я фотографию стерла, чтобы быть честной. А потом прочла это сообщение. Я никогда не читаю твои сообщения. Но тут почувствовала. Меня никто так хорошо не фотографировал. Чтобы морщины не были видны и живот. Пока женщина может родить – она горит, ее все хотят. А я теперь – перегоревшая лампочка, даже фотографии не осталось. Только работа и старость.

Курица воткнул свою флешку и открыл сохраненную накануне картинку, где блондинка ласкает дога. С холста, прислоненного к стене, смотрела убитая им во сне мать его сына. Курица только сейчас понял, что изображенная девушка – точь-в-точь встреченная девять месяцев назад в парке. И лицо, и весь ее внешний экстерьер. Курица выдавил на палитру несколько тюбиков и быстрыми мазками оплодотворил сучку. Вырастил ей пузо.

В ее взгляде появилось что-то ошеломительно вульгарное. И прекрасное.

Курица замазал крест и митру, в руки вложил черный автомат.

Затем он вывел на картине самого себя, стоящего перед беременной на коленях. Мать его сына протягивала ему оружие.

Курица замалевал ее лицо цветной шапочкой-чулком. Оставил только прорези для глаз. Посмотрел в ее глаза и замалевал – надел ей на голову мешок.

Он подошел к зеркалу. Позади него, в глубине квартиры, перед окном сидела блондинка. Он долго смотрел, и ничто не мешало ему видеть ее и себя. И никого, кроме них, не было больше.

Он взял бутылку сока и допил до дна.

А потом вернулся к картине и написал поверх мешка другое лицо. И автомат смыл. И бинты на руках закрасил. Остались только она и он. Блондинка и Курица. И живот.

Блондинка и Курица долго шли. Сначала вдоль домов, потом вдоль океана. Потом стояли у океана – им хотелось, чтобы океан лизал им ноги. Когда-нибудь они станут густой травой, хвоей и мягким мхом, миром, где нет предательства и любви. Станут океанскими волнами и будут лизать ноги кому-то другому.

Океан дул со всей мочи, так дул, будто они были свечами на праздничном торте, испеченном специально для него.

Выхожу из ресторана и слышу: «Твоя кровь нужна детям!»

Какое этому латиносу дело до моей крови?

– Каждый донор получает билет в кино! – пацан с желтым лицом и тонкими усишками погонщика мулов, подражающего Кларку Гейблу, улыбался, протягивая рекламные пригласительные.

Я взял один.