В тот день я научился целоваться. Минут за пять, максимум за десять. Все было именно так, как я себе представлял. Будто я до этого только и делал, что целовался, а не гранаты метал. Забродившие сорта винограда тоже свою роль сыграли. Я быстро осмелел, был и страстным, и нежным, и напористым, и уступчивым, и каким пожелаете. С того дня ничего нового я про поцелуи не усвоил, но все тащатся. Даже проститутки однажды похвалили.

Дальше нечто невероятное началось. Всё весна, птички эти со своими лужеными глотками, отборные сорта винограда. Обнявшись, мы углубились в заросли, которые как раз начали зеленеть, углубились и упали в прошлогоднюю листву, сухую траву и волшебный мир жучков и муравьишек. Они тоже проявляли сезонную активность и радовались весне. Мы устроили бедолагам настоящий апокалипсис. Катались по земле, обхватив друг друга, стискивая, лаская, срывая одежду. Помню, я уже вовсю присосался к ее прекрасным сисечкам и вообще вел себя как заправский ёбырь, по крайней мере мне так в тот момент казалось, отщелкнул, уже не без труда, верхнюю джинсовую пуговку, и тут она на меня как повалится.

Я не сразу понял, что это обморок. Довольно тяжелая оказалась. Хотя грудь могла бы быть и побольше. Всем весом осела, короче, и лежит.

А меня на ржач проперло. Между глотками мы еще дудку взорвали, мой сосед по парте, товарищ Сталин, как раз употреблять и распространять начал, в основном употреблять, и мне презентовал косячок из своего ассортимента. Косячок у меня в тайнике за ящиком письменного стола, для особого случая, хранился, и вот он, особый случай. Травка выдохлась и оказалась в самый раз. Да мы тогда и не разбирались, какая выдохшаяся, а какая ядреная. Может, это и не травка была вовсе, просто сосед по парте прикололся. Но думаю, травка, иначе я бы не ржал.

И вот я ржу и богиню мою по щекам шлепаю и на щеки ей плюю. Вспомнил, что в случаях обмороков людей смачивают. Вот и плюю. А плевки бордовые. Я чуть со страху не помер, подумал, чахотка. Меня как раз Чехова заставили за прошлый год пересдавать. Потом про отборные сорта винограда вспомнил и заржал еще громче.

Тут милая моя очнулась, таращится, озирается, лицо утирает. А я ржу, не могу остановиться. А она как блеванет. Жучкам и муравьишкам тяжко в тот день пришлось. Я тогда еще не знал, что девочкам волосы держать принято в таких случаях. В общем, я полюбил ее еще больше. Аж захотел ею стать, так полюбил. Некоторые мужики бабами хотят стать по другим причинам, а я только от совершенного восхищения предметом моего сердца.

– Мне домой в таком виде нельзя. Мать убьет, – ее первые слова, когда утерлась.

– Пошли ко мне. У меня никого, – предложил я и сам удивился – у меня дома никого, а я девчонку по грязи валяю.

Папаша со времен обучения меня метанию гранат тяги к романтизму не утратил, а, скорее, напротив, прибавилось в нем этой тяги. Бутылки уже девать было некуда, и маман выселила его в гараж. Или папаша сам отселился. Обоюдно, короче. Утеплил гараж собственными руками, установил электрическое отопление, биотуалет, стены вагоночкой обшил и назвал это своей мастерской. Не знаю, что он там мастерил, я по крайней мере никаких поделок ни разу не видел. Маман, правда, намекала на каких-то баб, которых папаша в гараж якобы водит, и что поделки, вполне конкретные, вполне могут однажды заверещать у нас под дверью и что она с этими его поделками нянчиться на старости лет не собирается. Не знаю, короче, что и как, но папаша подолгу живал в своем убежище, опустошал бутылки и вел дискуссии абстрактного характера с такими же романтиками из соседних гаражей. Машины, кстати, у него никогда не было.

Тогда как раз был период, когда папаша созерцал пробуждение природы. Это происходило или в самом гараже, или в компании с другими мужиками, на площадке перед гаражами или за гаражами. Короче, папашиного появления в квартире можно было не опасаться. Маман же была в командировке – медицинская конференция, она у меня венеролог, хорошие бабки, между прочим.

Мы пришли. Я предложил красавице душ и под звуки льющейся воды стал порхать по кухне, приготовляя чай. Она вышла ко мне с нежно-зеленым лицом, по-весеннему прекрасным. Мы пили крепкий чай, говорили о родителях, о том, куда будем поступать. Она рассказала, как отец купил подержанный мерс с люком и они поехали на реку и люк открыли. Пока ехали, пошел дождь, а люк заело. И им пришлось надуть матрас и держать его над головами, чтобы хоть на головы не лило.

Мы смотрели телик, сидя на диване. Я никогда больше ни с кем телик так не смотрел. А если и смотрел, то не помню. А потом я поцеловал ее, и она ответила мне, глаза ее были закрыты, а губы искали мои губы. И я стал возиться с ее лифчиком, а она запустила руки мне под рубашку. И снова ее грудь и пуговка на джинсах. И тут она такая: «Нет».

– Что случилось?

– Я не могу.

– Почему?

– Ну не могу.

– А что такое?

– Ты уже спрашивал! Не могу и все!

Я не стал настаивать, хотя испытывал то, что называют глубоким разочарованием.

А она, наоборот, взбодрилась, вскочила и стала бегать по комнате, делая спортивные упражнения, играя своими прелестными сисечками.

– Хорошо, что у меня светлые соски! Темные – некрасиво.

Я не стал спорить. Никаких других сосков, кроме сосков маман, когда я по ошибке вошел в незапертую ванную, я вживую, вот так близко, не видел. Те тоже, надо сказать, были светлые.

– Ты что, расстроился? – она растормошила меня, стащила с дивана, заставила вместе с ней плясать.

Я двигался, как деревянный, она прикрикнула, что я могу обижаться, сколько мне хочется, что это мое дело.

Я сказал, что не обижаюсь, просто танцевать неохота.

На самом деле танцевать хотелось, но я чувствовал облом и не желал показывать, что меня вот так можно обломать, а потом легко переключить на хиханьки да хаханьки.

– Ладно, мне пора, – сказала она, вдоволь набесившись.

– Я тебя провожу.

Она жила с другой стороны реки, и мы пошли по мосту. Мост предназначался для поездов, но были дорожки и для пешеходов. А поезда ходили редко. Мы почти пересекли мост, когда она меня спросила, мог бы я ради нее прыгнуть.