Я не мог понять Саньку. Мне казалось, что он что-то знал, но пока не раскрывал карты. И меня это пугало. Но я решил тоже пока не торопиться со следующим ходом. И выждать. Время играло на моей стороне. Я был трезв, и у меня было куча времени. Санька же торопился, потому что был пьян.

— Я здесь всегда покупал мандарины, — Санька начал первым, как я и предполагал. Он торопил время. — Такие абхазские, ярко оранжевые, сочные. Словно килограмм солнышек покупал. Представляешь, за каких-то пару жалких червонцев я мог купить килограмм солнца.

Санька покачнулся, и я придержал его за локоть.

— Тебя отвезти домой? Ты плохо выглядишь, друг.

— Друг? — Санька странно на меня посмотрел. И отвел руку. — Странно, ты впервые меня назвал другом. Неужели я им когда-то был.

— Мне жаль, если ты думал иначе.

— А ты, вот ты, — Санька вцепился мне в плечи. У него была железная хватка нападающего. — Ты любишь абхазские мандарины?

Меня встревожил его вопрос. Мандарины я не любил. Разве что одну их продавщицу. Но это было так давно. И со мной ли? И не очередные ли это проделки Деда Мороза под Новый год.

— Нет, Санька, к сожалению, я предпочитаю яблоки.

— Но ведь ты не мог, не мог не знать ее! — Санька уже почти кричал.

— Кого? — я невозмутимо пожал плечами.

— Ну, одну продавщицу мандаринов. Ты же здесь живешь недалеко, ты не мог не заметить — ты каждый день проходил мимо этого лотка. У тебя не было другого пути.

— Может, но я никогда не останавливался. А почему ты так взволнован, Санька? Что-то случилось?

— Что-то случилось, — передразнил он меня. — Оказывается, смерть можно назвать просто случаем.

— Смерть? — я изобразил на своем лице неподдельное удивление. — А что эта продавщица умерла? Как жаль. Ах, да, я буквально накануне видел, кажется, ее. Такая толстая, пожилая, в грязном фартуке. Ты что ее близко знал? Она была твоей родственницей? Извини, я приношу соболезнования, но она и впрямь неважно выглядела.

— А ты всегда прекрасно выглядишь, — вдруг некстати ляпнул Санька и посмотрел на меня мутным, пропитым взглядом. Но этот взгляд был настолько пронизывающим, глубоким, он напоминал мне взгляд бомжа.

Я невольно поежился. Словно меня второй раз за день обвиняли, что я смею ходить по этой земле. И что удивительно, земля меня еще держит.

— Ладно, — Санька похлопал меня по плечу. — Мы имеем в виду с тобой совершенно разных людей. Я говорил о девушке, очень красивой девушке, с необыкновенными золотистыми волосами, это ее цвет волос, она никогда не пользовалась «Гарнье-Париж». У нее все было свое. И смерть тоже была ее. Может быть, в ее духе. Хотя всё это и несправедливо. Мы с ней учились в одном классе, ну еще до спортивной школы. Она — моя первая любовь. Может, поэтому я тебе о ней не рассказывал. О первой любви не хочется говорить, как, наверное, и о последней.

Санька явно хотел поплакаться в жилетку и рассказать о смерти девушки, в которую, как я понял, он был влюблен. И которая искренне любила меня. Но, слава Богу, он это не знал. А я не хотел знать, как она умерла. Мне нужно было жить дальше.

— Ну, если ты не хочешь, чтобы я тебя проводил… — я повернул в сторону, желая поскорее смыться и от Саньки, и от его трагедии, и от правды.

Но из темноты вновь завыла собака. Так жалобно, так протяжно, так страшно, что я поежился. Мишка показался из подворотни и прямиком направился к нам. Он шел медленно, задрав голову вверх, воя на луну и поминая свою хозяйку. Вдруг, почуяв меня, он бросился с рычанием в мою сторону. Я отшатнулся.

Санька силой оттащил собаку от меня и, словно пытаясь приглушить боль, стал жадно целовать его морду, его лохматую шерсть, его невыносимо печальные глаза.

— Мишка, боже! Как я счастлив, что ты нашелся, Мишка! Я так боялся, что ты пропал…

Санька поднял на меня полное слез лицо.

— Мишка очень миролюбивый, ты его не бойся. Удивительно, что он на тебя бросился. Он, наверное, слегка очумел от горя. Это ее собака. Мишка так любил ее. Точно как я, а может и больше. Если больше любить возможно.

— Странно, я бы никогда не подумал, что ты способен влюбиться в обычную продавщицу абхазских мандарин. Ты, ведущий хоккеист команды, надежда отечественного спорта.

Я говорил про себя. И сам удивлялся этой неравной любви. Как говорила Алька — хоккеист и торговка — невозможный альянс.

— Хоккеист и торговка — невозможный альянс, — твердо сказал я.

Санька поднялся с колен, придерживая Мишку, словно боялся, что тот убежит. Санька вдруг успокоился. Он окончательно понял, что его подозрения на счет меня совершенно беспочвенны. Разве я способен полюбить торговку? Я и сам уже в это с трудом верил.