Витька вновь, в который раз смахнул слезу с подбитого глаза. Но при этом поерзал на стуле.

— Так вот. Как теперь помню, охапку жасмина надрал возле кинотеатра. Запах одуряющий! Мне чуть дурно не стало! А она со злости меня едва меня этим жасминовым веником не погнала, но потом открыла форточку, ее окна на шоссе выходят, и вроде нам полегчало. Жасмин на балкон вынесла, чтобы не вонял в квартире, а сама стала прихорашиваться возле зеркала. А красивая какая была, до одури! Вроде вид подростка, мальчишки. Стрижечка, фигурка худенькая, глазищи на пол лица — красавица! Краситься она не любила, считала пошлятиной, дурным тоном, в общем деревенщиной. А тут… Полкило туши, яркущая помада, фу, пудры в три слоя. Ну, я на нее и заорал. Говорю, колхозница ты! С ума уже совсем чокнулась! Ну и она мне соответственно: пошел вон, болван, тупица, три класса образования, безграмотность россейская и все в том же духе. До драки, правда, дело не дошло, как раньше, поскольку она боялась за свое короткое узкое платье и краску на лице. А вот до поцелуя дошло.

— Даже так? — впрочем, я уже не особенно удивлялся. Глядя на этого чумазого, неврастеничного парня с фингалом, мог запросто представить и его подружку.

— А чего ты удивляешься? Хотя конечно, ботаник, тебе невдомек. В общем, как положено, страстно поцеловались, ух как! И она тут же сообщила, что это поцелуй прощальный. А глазищи в слезах, сама трясется, руки от стыдобы деть некуда! Но нет, стоит на своем, мол, все, прощай навсегда, люблю другого. Я ни единому слову не поверил! Когда любят другого, так не целуются! Ну, в общем, я ей дал время на размышления до утра. Если нет — пристрелю обоих. И приказал, мол, пусть катиться к черту, к этому хмырю, и ему навсегда дает от ворот поворот. Иначе худо и впрямь будет. Иначе… В общем, не было иначе. Было, как есть. И ничего уже не поправить. Это машину легко поправить, даже самую безнадежную, это я запросто. А вот то, что было…Не-а, на это я оказался не способным.

— Значит, она не одна была в машине?

— Как не одна? Было же следствие, как пить дать одна. Просто, понимаешь, не только я принес я ей этот жасминовый веник. Вернее, только я. А того хмыря не было, но вроде, как бы и был, как бы и появился. Но не сам, а по телефону. Ты слушай. Выпили мы с ней, как полагается, при бурных разборках. А у нас принцип, железный принцип — не водить машину пьяному! Ни в жизнь, ни я, ни она бы за руль пьяными не сели. Чего за руль! Ни в жизнь бы с парашютом пьяными не спрыгнули!

— Ну, ну, — я даже подался вперед. — А ты говоришь, Витя, значит, она не могла вести выпившая машину!

— Ну да! Не могла! Но повела, — он тяжело вздохнул, опять поерзал на стуле, даже зачем-то заглянул под стол. И нервно забарабанил пальцами. — Понимаешь, очкарик, я бы тоже рад кого обвинить или пристрелить. Но только я собирался смотаться, тут звонок по мобилке. Наверняка, этот хмырь звонил. И она так после звонка расстроилась, ну чуть не плакала, хотя плакать не любила, не из тех была. И тушь потекла, и помада размазалась, и пудра осыпалась. Я говорю, давай останусь, утешу, мол. Она ни в какую! Мол, оставь! Пошел к черту! Мне нужно одной побыть, все осмыслить! Я, если честно, и ушел со спокойной совестью. Подумал, наверняка, этот хмырь в кусты шуганул. И она за ночь одумается, а там мы с ней и потолкуем. А потом заживем душа в душу, вернее, душа в душу помчимся по бескрайним дорогам… Но ошибочка вышла. Упрямая она была и гордая слишком. Видать, назло ему села пьяной за руль и все! Там-тарары! А червяк этот засушенный где-то живет, жрет, спит, скотина! Но не мог я его пристрелить! Если честно, даже не пытался вычислить, кто это! Тогда наверняка бы беды наделал. Но, если разобраться, может он и виноват в смерти, но по логике, ведь не виноват, а? Ты — умный, очкарик, скажи? Ссоры у каждого бывают, но не каждый пьяным за руль. Это она от злобы. От злобы, может быть, и я бы пьяный. Да чего говорить… И себя виню. Потому и не пристрелил этого хмыря. Я виноват не меньше, а, может, и больше. Ведь видел — в отчаянии, видел — нетрезвая, знал, что у нее тачка. Но ушел. От той же злобы, злорадства ушел. Пусть, мол, помается. А она взяла и отмаялась. И судить меня нельзя. Виноват, а нельзя. От этого еще хуже.

Я вспомнил Альку. Ее рыжие волосы. Ее конопатое румяное личико. Я ее не убивал. И мама мне об этом сказала. И чувство вины испарилось, исчезло под логически выстроенными мамиными фразами. И я покатился на бешеной скорости дальше, по бескрайним дорогам. Пока не провалился вниз. Но если бы я не вычеркнул это из своей памяти, не уничтожил, может быть, все было бы по-другому?

— Эх, если бы только можно было уничтожить эту проклятую память, — вздохнул тяжело, совсем не по-хулигански, Витька. — Может, жить было бы легче, ты как думаешь, очкарик?

— Думаю, может ты благодаря этой памяти и живешь. И выживаешь, может. Чувство вины — единственное что и держит нас на этой земле, — тихо пробурчал я, но, по-моему, Витька не услышал.

Мне еще хотелось спросить. Вернее, уточнить. Вполне возможно, что Женька все же встретилась со своим другом, вполне возможно, что именно он был за рулем, но я передумал. Витька был не тот парень, которому нужно высказывать дерзкие предположения. Такие, как Витька, любые предположения готовы с горяча принять за факт. А уже потом вытащить пистолет. Мне это было не нужно. Поэтому я встал, похлопал Витьку по плечу и очень дружелюбно сказал.

— Ну, пока, Витя, возможно, еще увидимся. И спасибо. Ты мне многое прояснил.

— Многое? — он сощурился и потер ладонь об ладонь. — А может, ты не все понял? Может, я тоже хочу найти виноватого? Может, мне тоже было бы от этого легче? И может, вовсе и не Женька была за рулем?

Он, похоже, умнее и хитрее, чем я думал. И он был мне очень симпатичен. И чтобы не подвигнуть его на подвиги, я уверенно заявил:

— Женя, Женя. Я в этом уверен. Следствие доказало.

Видимо, я ему был симпатичен не меньше.

— Ты хороший парень, очкарик. Хоть много темнишь, я это сразу скумекал. Но мне твоя темнота по вкусу. Есть шанс душонку свою успокоить и кого-нибудь таки пристрелить. Кстати, через недельку соревнования, может, приползешь? Приятно будет думать, что ты на трибуне. А я непременно выиграю.

— Я не уверен, что приползу. Но уверен, что выиграешь, Витя, — я протянул руку. Он в ответ крепко ее пожал. Тут же глубоко вдохнул запах машинной гари.

— Здорово все-таки, когда скорость. И умереть не страшно. В скорости умирать не страшно, запомни, очкарик, смерти боятся те, кто в замедленном движении, им есть время думать. Нам — нету. И Женьке не было страшно. Я в этом уверен. Но тебе не понять. Сразу видно, что спорта ты в жизни не нюхал. И я тебя оттого жалею. Так и помрешь на подушках и простынях. А я… Если бы подушки и простыни, я бы сразу же повесился, или отравился. Нет! Лучше застрелился! Пуля тоже имеет скорость, — он шутливо приложил к виску воображаемый пистолет. И покачнулся на месте…